— Дина, ну как ты можешь так богохульствовать?.. — прошептал Страшила, прижав руку ко лбу. — Если уж ты задумываешь какое-то великое начинание, тебе молиться нужно со смирением, чтобы всё получилось!
— А зачем? — задала я резонный вопрос. — Молятся пусть те, кому нужно дополнительно обрести уверенность в своих силах. И кто в правоте своей сомневается. Богемщики ваши пусть боженьке своему молятся, чтобы он их от меня защитил, хаха. Только не помогают такие молитвы, боец, я тебя уверяю.
— Ты поймёшь, как страшно заблуждаешься, — сказал Страшила шёпотом. — Но тогда будет уже поздно.
— Ой всё, не нагнетай. Я уже поняла: ты ставишь на то, что я не справлюсь. Ну как, на что поспорим с тобой, товарищ дьявол, что жители Покрова станут-таки приличными людьми? Надо только придумать метод измерения их прогресса, чтобы избежать разночтений. Давай им и правда социальный рейтинг будем присваивать? Будем смотреть и на динамику в общем, и на исходную точку, с которой начинался отсчёт. Я даже придумаю отдельную формулу, этакий KPI. А вот смешно будет, боец, если где-то реальный Всевышний с дьяволом и впрямь вот так играют, а? У них там, может быть, и фьючерсы в ходу: ставки на то, как изменится рейтинг конкретной души за время жизни! Например, вот этот квакер хорошо трудится, ближних своих уважает; и прогнозная цена фьючерса по нему будет выше, потому что в неё заложены данные итогового отчёта, который ожидается сильным. А? Религиозное контанго! А опубликуется-то отчёт только к моменту исполнения фьючерса, надо полагать, это смерть или там Страшный суд.
Страшила вдруг остановился как вкопанный.
— Дух святой, смилуйся над ней! — воскликнул он с отчаянием. — Она просто ребёнок и не ведает, что говорит! Она хочет добра так, как понимает его, не гневайся на неё! Лучше покарай меня, чем её, это я виноват, что не могу объяснить ей, над чем нельзя шутить!
— Боец, ну всё, хватит, — пробурчала я. — Ладно, я больше не буду, раз это тебя так задевает.
Вот опять я прыгаю по тем же граблям. Зачем надо было провоцировать монаха, в картине мира которого железно зашито злое и мстительное сверхъестественное, зачем выкладывать ему всё, что мне приходит на ум? Ведь я же знаю, что людям неуютны мои шуточки; даже если они ни во что, в общем-то, не верят, всё равно боязливо оглядываются, слушая меня: как бы чего не вышло…
Господи, да есть ли в этом свете хоть кто-то, с кем я могла бы общаться полностью откровенно, отпуская остроты на религиозную тему, не оглядываясь на то, как воспримут мои слова? Вот поэтому-то, видимо, люди и молятся воображаемым сущностям: Всевышний выслушает и ни слова не скажет, что логично, потому что его нет. Как там у Макаревича: «Вы не поняли, Лорд, я отнюдь не прошусь к вам в чертог, мне вот только казалось — нам есть, что поведать друг другу»…
Какой же дурдом.
Мы почти дошли до монастырского поселения; Страшила подошёл к краю акведука и задумчиво уставился на заснеженное поле.
— Дина, ты ведь слышала проклятие Воронихи? — тихо спросил он. — Ты же знаешь, что меч воина-монаха положено ломать на его глазах ещё до сожжения, сразу после зачитывания приговора. А она сказала, что ты будешь всё видеть. Понимаешь, что это может значить?
— То, что в проклятии нарушена стандартная процедура, а значит, оно тем более не сбудется, — ответила я хладнокровно и рассмеялась. — Боец, ещё я в проклятия не верила! Они сбываются, только если ты сам убеждён, что они работают. Зацикливаешься на том, что тебе предсказали, и сам фактически воплощаешь это в жизнь, трудишься над исполнением. Я вижу, что ты, к сожалению, достаточно внушаемый. А я вот — нет.
— Это значит, — тихо сказал Страшила, словно бы пропустил всё сказанное мимо ушей, — что либо ты меня предашь, понимая, что со мной не воплотишь того, к чему стремишься… а я не отдам тебя по доброй воле, Дина: ни один воин-монах никогда не отдаст свой меч… Либо я всё же поддамся на твои уговоры, нас схватят, у тебя отнимут голос и переломят уже потом, когда ты всё увидишь. Чтобы больнее было тебе. Видно, много ты тут натворишь, раз для тебя даже изменят процедуру.
— Это значит всего лишь то, — возразила я металлическим голосом, — что поскольку Воронихе официально нельзя выходить из дома, она никогда не видела сожжения лично и не так хорошо представляет точный порядок. А ты, золотой мой, множишь сущности. Уже выстроил возможные вероятностные линии, посмотрите-ка на него! Я тебе говорю: пустые слова остаются пустыми словами, пока ты сам не вливаешь в них жизнь! Зачем ты это делаешь-то, объясни?