А вот то, что это всё до меня дошло не сразу, как раз и скверно.
Я слышала, как бьётся сердце Августинчика; лица его я не могла видеть, но за несколько мгновений ранее успела заметить, что вокруг глаз у него были жуткие синяки, как будто ему надели широкие очки. Я не знала, что это означало, но оно явно не сулило ничего хорошего. «Может, ещё выживет, — подумала я безнадёжно. — Хотя когда вот так висок… Правда, Страшила говорил, что здесь больница хорошая, с того света вытаскивают…»
Больница, по-моему, и вправду была неплохая. Вопреки моим опасениям, на входе не полагалось никаких процедур дактилоскопирования и прочей бюрократии: просто двое парней без курток, эмблем и каких-либо опознавательных знаков на одежде подхватили Августинчика и унесли. Страшила опустился на скамейку и медленно потёр висок. И на этот раз меня внутренне передёрнуло от его привычного жеста.
— Виноват, — вдруг тихо выговорил он, явно вспомнив, как выронил меня, — ты не ушиблась?
Как мне ни было плохо, я еле поборола желание подтвердить, что да, ушиблась, и теперь в моём железном теле ноют все атомы.
— Быстро поднятое упавшим не считается, — прошептала я Страшиле. — Я же предмет, успокойся… всё понимаю.
Через некоторое время к нам быстрым шагом подошёл невысокий воин-монах с книгой в руках. Один глаз у него был перетянут широкой замшевой лентой. Мне было так тошно, что я даже не сумела создать никаких ассоциаций. Только задалась вопросом, почему Чупакабра не носит такую же. Выглядело бы красивее…
— Номер какой у мальца? — обратился одноглазый к Страшиле.
— 50373. Зовут Августин.
— А лет сколько?
— Тринадцать.
Одноглазый записал, и я подумала, что, наверное, поторопилась хвалить местных эскулапов: всё это, кроме разве что имени, можно было узнать при одном взгляде на предплечье Августинчика.
— В лабиринте зашибли, что ли? Случайно, намеренно?
— Я его нашёл напротив своей двери в коридоре. Когда возвращался к себе с прогулки. Комната 60412.
— Сам не пытался оказать помощь? — осведомился одноглазый, и Страшила с усталым непониманием поднял брови. — Ладно… Височек ему, да? Так…
Одноглазый сухо поджал губы. Да мы и без него знали, что ничего хорошего это не означает.
— Но он жив останется? — резко спросил Страшила.
— Кто ж знает, раз ушиб мозга, — хмуро отозвался одноглазый. — «Маску» видел?
Он провёл пальцем вокруг глаз, как будто чертя знак бесконечности, и я поняла, что он говорит о характерных синяках, похожих на очки.
— Видел, — тихо сказал Страшила и обхватил голову руками. — Он говорить не может… имейте в виду. Он сам не сумеет ни о чём попросить… если придёт в себя.
Одноглазый не сразу понял, а потом явно удивился.
— А ты брат его, что ли? — уточнил он с сочувствием.
— Куратор будущий, — чуть слышно ответил Страшила. — Он бы… Я бы добился для него сдачи экзамена, несмотря ни на что.
Этот мужик с книгой нахмурился ещё сильнее.
— Ты пока иди к себе, — сказал он. — Отдохни, переоденься, поешь. Меч, опять же, в комнате оставь, ты ведь не неофит, чтобы всюду таскать его с собой. — Я механически отметила про себя слово «неофит», впервые услышанное на Покрове. — Можешь в часовню зайти, помолиться духу святому, здесь больше его юрисдикция. Вечером заглянешь, расскажем, что и как с твоим подопечным, — добавил одноглазый успокаивающе, пресекая возражения Страшилы. — Всё, иди, не мешай работать.
И он буквально вытолкал нас за дверь.
— Боец, а давай их убьём, а? — прошипела я севшим голосом. — Я почти уверена, что это те красавчики-недобитки.
Страшила, по-моему, не услышал меня.
Мы кое-как добрели до нашей комнаты.
«Сколько он тут, интересно, пробыл? — подумала я, глядя на пространство у нашей двери, где ничего не напоминало о том, что только что тут лежал Августинчик. — Десять минут? Двадцать? И никто не остановился помочь ему. Диффузия ответственности, классика… И всё-таки: кто его ударил-то?..»