Нет, об этом я даже думать не буду.
«Но если Августинчик умрёт, — мрачно заметила себе я, — то я никогда не смогу быть уверена, что это — не для того, чтобы мой боец оставил в покое правозащитную деятельность. Чтобы не лез не в своё дело. Может, нас не просто так прогнали из больницы?..»
Страшила вышел из душевой, и я на миг задумалась. Не решит ли он обвинить себя, если я скажу? А если промолчу, не отниму ли я тем самым у Августинчика последний шанс? Хотя если он уже мёртв, то этот шанс ему не пригодится, а я всего лишь причиню моему бойцу боль, и к тому же чёрт его знает, что он тогда сделает…
Но долго взвешивать варианты я не стала.
— Послушай меня, боец, и воспринимай мои слова буквально. Только не волнуйся. Ты можешь пойти в вашу больничку, прорваться к Августинчику и лично контролировать, что именно с ним происходит? Назовись его официальным куратором, крёстным, единоутробным братом, наплети чего хочешь, но не оставляй его одного. Помнишь Михаила Фрунзе? Ты только не нервничай…
Страшила побледнел до восковой желтизны, глянул на меня и бросился вон из комнаты. Причём даже дверь запер не сразу: я услышала, как он вернулся бегом и лишь потом с лязгом провернулся ключ.
Иногда я крепко жалела о том, что вообще обладаю голосом. Тогда по меньшей мере не стояла бы дилемма — говорить, не говорить…
Может, я зря возвожу на людей обвинения. Может, это просто те самые ненормальные монахи. К Страшиле с его комплекцией сунуться побоялись, а ребёнку отомстили за прищемленные пальцы…
А если это то, о чём я думаю, то боец мой там не поможет и ничего не сделает. А он ещё и ушёл безоружным! И отчего тот одноглазый рекомендовал ему не брать с собой меч? Что, если это та самая комбинация, которой я опасалась?
Почему я не убедила Страшилу покинуть монастырь накануне вместе с Августинчиком?
Я бы полжизни отдала, чтобы иметь возможность хоть что-то сделать, а не лежать в держателе беспомощным куском металла, сходя с ума от тревоги. Я пыталась себя успокоить — и снова накручивала. Перед моим мысленным взором плясала троица хулиганов, привязавшихся к Августинчику; усмехался, завязывая шнурок, фараончик с заклёпками-петушками на потрескавшемся коричневом ремне; неодобрительно хмурился бритоголовый, убеждавший нас сбежать из монастыря. И куда-то поверх наших голов смотрел глазами Дага Хаммаршёльда усталый Катаракта. А ведь я точно знала, что мой обожаемый магистр без колебаний делает то, что должен и что считает разумным в конкретной ситуации… и, стало быть, вполне мог приказать убить Августинчика, от которого его драгоценному ордену всё равно не будет особой пользы. А так получился воспитательный момент для Страшилы…
Бежать, бежать нам надо было… ещё вчера… решаться, а не разводить антимонии. И настоять на этом должна была я, потому что инициатива была моя, а последствия её напрямую грозили не мне, а Страшиле, который в большинстве случаев не разделял моих убеждений и рекомендовал мне сидеть тихо и ровно. Или вот… Августинчику.
Я рвалась всеми силами, пытаясь освободиться от ненавистной неподвижной железной болванки, служившей мне телом. Я не знала точно, что буду делать, если действительно вырвусь, но меня мутило от осознания, что у меня отняли право и саму физическую возможность действовать, не подвергая никого опасности из-за моих взглядов.
Тишина беззвучно звенела, мир плыл вокруг, как будто меня решили покатать на карусели. Само моё несуществующее тело словно бы залили в невидимую «липкую пену», которую американские морпехи использовали в Сомали, и мне казалось, что я никогда, никогда не смогу вырваться…
«Это нечестно, — подумала я, вконец вымотавшись, — теперь вы отняли у меня даже привилегию меча быть всюду со своим носителем… Почему Страшила сейчас один? это не по правилам!»
— Если с моим бойцом что-нибудь случится, — произнесла я, уже плохо соображая, — вашему богу тоже конец. И я все усилия приложу, чтобы уничтожить и сам ваш драгоценный Покров. В порошок хитиновый сотру. Я тебя предупредила, дух святой. На кой чёрт ты вообще нужен, если не можешь защитить даже ребёнка? Правильно тебя ещё Левий Матвей проклинал: бог разбойников, их покровитель и душа…
Страшила вернулся только вечером. Я, в принципе, сразу поняла всё по его лицу.