Всё это громадное роскошное помещение было абсолютно пусто, за исключением немного косящего глазами человека неопределённого возраста, который предупредительно приблизился к нам.
— Выпить? — осведомился он, и я с сожалением поняла, что Страшила просто решил как следует напиться.
Но почему тут так пусто-то? Может, дерут втридорога, поэтому сюда никто и не ходит? Впрочем, это даже хорошо, что рядом нет лишних глаз…
Если уж на то пошло, стоило бы пить вместе с каким-нибудь алкоголеустойчивым другом, чтобы он позаботился о сохранности наших вещей и приволок моего бойца обратно, если он не сможет стоять. А так я даже не знала, когда на Страшилу подействует то, что он уже выхлестал в комнате, и что произойдёт, когда ему непреодолимо захочется спать в общественном заведении.
Косоглазый, которого я, недолго думая, окрестила барменом, приветливо улыбнулся в ответ на кивок Страшилы:
— С мёдом, с можжевельником, с листьями мирта и полыни?
«Белое, красное? — подхватила я про себя голосом Басилашвили. — Вино какой страны предпочитаете в это время дня?»
— Любого, — Страшила равнодушно пожал надплечьями. — Всё равно. Какого побольше.
— Много пить собираемся? — сочувственно кивнул бармен.
Я поняла слова Страшилы в том смысле, что он просил не тратить на него редкое дорогое вино, а дать то, какого много и которого поэтому не жалко — в силу обратной пропорциональности между количеством и ценностью ресурса. Может, он и имел это в виду с самого начала, но, не споря, кивнул на слова бармена. Выходило, что мы будем пить много вульгарной дешёвой дряни.
Страшила смотрел на столешницу, опустив глаза; по-моему, он её не видел. Я давно бы уже начала уговаривать моего бойца уйти, пока не поздно, но косоглазый находился рядом, а мне никак не удавалось определить его возраст, так что я не рисковала начать говорить даже на высокой частоте. Я надеялась вмешаться, когда бармен уйдёт за спиртным, однако этот недоделанный Гудини наклонился и, как фокусник, вытащил откуда-то бутылку прозрачного стекла в блестящей нитяной оплётке. Мне показалось, что у него был устроен погребец в ножке стола.
— Могу предложить чистейшее хлебное вино: прозрачное, как родниковая вода, лечит все болезни тела и души.
«Какие мы лекари человеческих душ, однако, — со злобой подумала я. — Чёрт возьми, боец, ты что, тупой, соглашаться? Кто же пьёт водку после виноградного вина?»
У меня оставалась последняя надежда: я сомневалась, что здесь наливают бесплатно; меня и так настораживало, что никто не счёл необходимым проверить нашу платёжеспособность перед тем, как предлагать ассортимент. Платить нам, насколько я заметила, было нечем, денег Страшила с собой не брал; и я надеялась, что бармен, узнав об этом, вежливо уберёт водку обратно. Я не возражала, чтобы мы в ответ немного погромили его заведение и после, уже успокоившиеся, ушли в закат. Но Страшила кивнул, и косоглазый, не спрашивая денег, лёгким отработанным движением ударил ладонью по дну бутылки. Пробка выскочила наполовину с первого же раза; я злобно списала этот красивый жест на неумение делать хорошо притёртые пробки.
Бармен элегантным движением налил полный стакан; к слову, если эта мутноватая бурда была «прозрачна, как родниковая вода», то я — Папа Римский. Страшила взял стакан, брезгливо понюхал, не скрывая отвращения, и, поморщившись, отхлебнул. Тут он, судя по всему, впервые в жизни осознал неожиданную разницу между вином и водкой и закашлялся. Бармен, воплощение тактичности, даже не улыбнулся. Денег он так и не спросил, и это меня сильно беспокоило.
Если мой боец собирался трагически заливать своё горе, не хмелея, как Атос, у него ничего не вышло. Как только Страшила сделал первый глоток, я поняла, что надеяться не на что. Настолько грубо нарушенное правило «зерна и виноградины», известное даже мне, обязано было дать немедленный эффект. О том, что будет на следующее утро, когда алкоголь, расщеплённый в печени Страшилы, которой сегодня предстояло нелёгкое испытание, должен был превратиться в ацетальдегид, я боялась и думать. Кроме того, я не знала, как отреагирует на водку организм Страшилы, засыпающего от нескольких стаканов вина. Но сказать ему я ничего не могла, потому что хозяин этой мерзкой таверны вертелся рядом, а к виску меня поднимать никто не собирался.