Я молча смотрела на Страшилу. Меня не слишком задевали его бессвязные слова: я отлично знала, что за человека в таком состоянии говорит хмель, а сам он на следующий день может искренне ужасаться тому, что изрекал накануне. И хорошо, если только изрекал: Александр Македонский вон убил во хмелю своего друга Клита Чёрного, а потом плакал и каялся. Но просто было что-то донельзя мерзкое и непристойное в том, как умный, рассудительный, уверенный человек терял над собой контроль, как у него начинали блестеть и потом тупо мутнели глаза…
Бармен наклонился и с любопытством постучал по мне ногтем. Страшила ничего не заметил, а я чуть не вскрикнула вслух от отвращения. Я всегда ненавидела непрошеное нарушение личного пространства посторонними, а на Покрове меня вообще приучили к абсолютной моей неприкосновенности. Мне очень хотелось пожаловаться Страшиле, но я представила, как мой бравый воин, уже упившийся в хлам, начинает предъявлять претензии этому косоглазому мерзавцу… и усилием воли подавила ярость.
«Мы подадим ему месть позже, когда остынет», — успокаивала я себя, пытаясь абстрагироваться от ухмыляющегося лица бармена. А он вытащил откуда-то из-под стола ещё одну бутылку, и в ней было что-то тёмное: по виду красное вино.
— С мёдом, перцем и финиками, — объявил он, кося глазами. — А что, нас и на трибунал уже вызывали?
Уж содержатель-то подобного места должен знать, что виноградные вина не мешают с водкой. Зачем тогда… Я посмотрела на него и вдруг вспомнила, чем занимались целовальники в Российской империи (и, вероятно, раньше): внимательно слушали — ибо что у трезвого на уме, то у пьяного на языке — и потом докладывали в какую-нибудь Тайную канцелярию. Поэтому он небось и выспрашивает, вызывали ли нас на трибунал. Сейчас ещё осведомится, как мы относимся к тезису о непорочности Первой непорочной матери, и нам хана.
Впрочем, нам и так хана: Страшила уже достаточно натрепал про родную республику. А если этот бармен и впрямь слышал, как я говорила, а не просто берёт меня «на испуг»… Да я бы на его месте уже мчалась строчить рапорт!
Может, поэтому-то тут и нет народа, что все знают об опасности пьяных откровений в этом месте.
Я всерьёз задумалась, не попросить ли моего бойца взять меня и отправить бармена к херувимам и серафимам. Останавливало меня только то, что, судя по текущей координации Страшилы, его шансы убить кого-то уступали опасности напороться на собственный же меч.
— В… вызывали, — отозвался Страшила хрипло, явно пытаясь говорить отчётливо. — Ничего особенного. Даже пытать в р… республике нашей не умеют… Зато детей убивают на ура…
— А меч-то у нас и правда живой, или это мне показалось?
— Живой, — подтвердил Страшила и расхохотался жутким пьяным смехом. — Живой, к сожалению. Наградил дух святой на мою голову. Она в нашего магистра влюбилась и без капли стыда мне об этом сказала.
Он говорил что-то ещё, но я уже не слышала ничего от бешенства. Я понимала, что мой боец пьян; что он не просто так напился, а пытается заглушить боль от смерти Августинчика; что он не может отвечать за свои слова. Вот только мне вообще-то тоже плохо, но я же не распинаю чувства Страшилы на столе перед разными фискалами, как Базаров — лягушку!
Бармен снова с интересом вытянул руку по направлению ко мне.
— Ещё раз ты меня коснёшься, наливальник, и будешь завтра же наполнять бездонную бочку на пару с Данаидами! — заорала я, уже не сдерживаясь, и он подскочил на месте. — Как не стыдно тебе поить людей, которые уже в таком непотребном состоянии?
— А чего ты волнуешься-то? — сочувственно хмыкнул бармен. — Ну, выпил немного твой хозяин…
Действительно. Ну вот, великая беда, что выпьет лишнего мужчина! Пьяный разговор — для души простор и немалый плюс к харизме!
— Это у тебя хозяин есть, холуй! — крикнула я звенящим голосом, не помня себя от ярости. — Беги уже строчить ему свою кляузу, не споткнись по дороге! А мне вы хозяев не навяжете никогда!
Бармен смущённо улыбнулся, и я ошалела от того, что он не стал возражать моему обвинению хотя бы для вида.
— Вот, — пожаловался Страшила. — Не могу приучить её к дисцп… к дисциплине.
— Себя приучи лучше! Не умеешь пить — так не пей! Каждый в меру свою напивайся! Слава гостю, который за чашей беседует мудро и тихо!