Замолчала я, только когда Страшилу вырвало — и даже, к счастью, не на меня, хотя я, так и быть, пережила бы это.
«Вряд ли греческие боги когда-либо получали такие возлияния, муахаха, — подумала я с мрачным ехидством. — Ну приятного аппетита. Вы мне, гады, ещё за Прометея ответите».
Я соображала, что делать теперь: в крови-то у моего бойца осталось достаточно алкоголя, который уже успел всосаться. Но он, к моему удивлению, потряс головой, похлопал глазами и повёл вокруг себя вполне осмысленным взглядом.
Я начала подозревать, что Пифагор всё же был не так прост, и пообещала себе повторить свой опыт в российском вытрезвителе.
Страшила цапнул меня за ножны у оковки, отполз поближе к ёлочке и привалился спиной к её стволу. Потом ещё несколько раз тупо хлопнул глазами, потёр лицо пригоршней снега и, поморщившись, помассировал виски.
У моего бати похмелья не было никогда: белки глаз становились мутными, однако чувствовал он себя просто прекрасно, шутил и смеялся. Мама объясняла это его семейной традицией напиваться. Предки Страшилы, судя по его болезненной гримасе, не удосужились завести схожие полезные семейные традиции.
— Дина…
Страшила приподнял меня. Я молчала.
— Дина, ты в порядке?
— Дай подумать, — язвительно протянула я. — Августинчика убили, ты напился до потери сознания, наговорил при свидетеле на пару десятков сожжений, оскорбил меня сам и позволил оскорблять постороннему. А только что очнулся от пьяного сна на обочине дороги. О, я в полном порядке!
Страшила неловко держал меня перед собой. У него были очень усталые и виноватые глаза, и от его взгляда мне хотелось плакать.
— Есть путь, а ноги не идут: похоже, что пьяны мы, — едко процитировала я. — Есть рот, а трудно говорить: не это ль значит — спать? В камнях заснувшему спьяна понятно господину то, что десятки тысяч лет никто не мог понять!
Страшила вытащил меня из ножен и робко погладил:
— Дина…
— Зачем ты туда пошёл? — разрыдалась я, уже не думая о том, что меня кто-то может услышать. — И что будет теперь, мне интересно? По заветам Соломона — толкали меня, я не чувствовал: когда проснусь, опять буду искать того же? Ну, иди ищи, опохмеляйся! Ты вообще помнишь, что наговорил вчера? А помнишь, как бармен понял, что я живая?
— Бармен? Как понял?
— Бармен, корчмарь, тавернщик, целовальник! Молча понял, потому что вы с ним меня довели до белого каления! Я вообще-то тоже не железная, хоть внешне и может показаться иначе!
Страшила растерянно гладил меня по клинку.
— Не плачь так, Дина, прошу, — попросил он упавшим голосом.
— Зачем ты туда пошёл, объясни мне? Что, разве тебе сейчас легче? Или Августинчик воскрес?
— Не легче, — тяжело выговорил Страшила. — Дина, прости меня; я тебе клянусь…
— Хватит уже клятв! — взъярилась я. — Ты вчера популярно объяснил, как ненавидишь меня за то, что тебя заставили поклясться на мне в верности республике, отобравшей у тебя мать.
У Страшилы округлились глаза в абсолютном обалдении.
— Я — это — сказал?!
— А что, я выдумываю, по-твоему? Иди спроси у бармена, он подтвердит. Наверняка уже стукнул об этом куда надо. У него доносы, считай, хлеб; он даже для вида не стал спорить, когда я его назвала фискалом. И номерок твой проверил напоследок — не просто так. На этот раз мы точно влипли.
Мой боец на несколько секунд потерял дар речи.
— Дина, — вымолвил он наконец. — Чёрт с ними, с доносами. Ты же самое дорогое, что у меня есть! Да не мог я такого сказать!
— С места не сойти, — поклялась я. — И лично меня ты ненавидишь… за магистра, короче. А ещё этот бармен меня лапал, а ты и внимания не обращал.
Страшила закрыл глаза и со свистом выдохнул сквозь зубы. Потом зачерпнул ещё горсть снега и яростно потёр им лицо.
— Так, — сказал он. — Больше я к этой дряни не прикоснусь, даю тебе слово. А теперь внятно объясни по порядку, что произошло.
Я объяснила. Страшила несколько раз кивнул. Потом вытер клинок платком, поднялся, закинул меня за спину и как следует отряхнул с себя снег.