Я чуть не добавила, что ещё позавчера говорила про свои недобрые предчувствия и что надо было тогда же рвать отсюда когти вместе с Августинчиком, но вовремя остановилась. Зачем лишний раз напоминать про гибель этого мальчика и то, что её можно было избежать?
— Ну как это — куда глаза глядят? — вздохнул Страшила. — Дина, у меня же нет другого смысла жизни, кроме ордена и клятвы. И нового мне не нужно — да мне его и не найти.
— Я тебе найду новый смысл жизни, получше этого. Будем робингудствовать, защищать невинных, а плохих людей перевоспитывать. Добрые люди будут нам благодарны, а это приятно.
— Не стоит ничья благодарность моей чести, — отказался Страшила.
— Вот бог тебя накажет за гордыню, — брякнула я, не сдержавшись.
Эту фразу мне часто говорила моя мама, причём в подобные моменты она краснела и становилась немного похожа на боярыню Морозову с картины Сурикова. А голос у неё делался жёсткий, неприятный и злорадный, как будто это говорила не она, а какой-то демон в мамином обличье, который только и ждал момента, когда именно бог возьмётся за дело. Я эту фразу просто ненавидела, и мне стало противно от самой себя, что я её сгоряча ляпнула.
Чтобы хоть немного успокоиться и отвлечься, я принялась методично считать ёлочки, мимо которых мы проходили. К тому времени, как мы подошли к монастырю, я насчитала тридцать четыре штуки. Делать с этим числом мне, конечно, было нечего.
Страшила молча вымыл руки, потом умылся. Эта процедура, впрочем, помогла не особенно: он был настолько встрёпанный и помятый, что я не сомневалась, что если тут имеется реестр воинов-монахов, пьянствующих по ночам, нас в него непременно занесут.
На входе за конторочками, позёвывая, сидели трое фараончиков. Страшила подошёл к ближайшему; тот широко зевнул, раскатывая краску по листу стекла. Мозаичный краб смотрел на нас словно бы с жалостью.
— Номер?
— 60412.
Я мрачно озирала бритоголовых. Никому из них, судя по всему, не было дела ни до нашего вида, ни до того, во сколько мы возвращаемся. Хотя, возможно, они просто хорошо притворялись.
— Шагай.
Равнодушие, с которым были произнесены эти слова, и сама безликость привычной процедуры как-то успокоили меня. Страшила, не глядя, обмакнул испачканные пальцы в воду и прошёл дальше.
Мы шли по почти пустым коридорам, как в первую ночь моего пребывания в монастыре; никто не следовал за нами, не выходил невзначай из-за угла и не возился со случайно развязавшимися шнурками. А ещё теперь в монастыре никто не жил в комнате 50373. Я представила себе Икону и Чупакабру, и мне вдруг показалось, что их тоже, как Цифру и Августинчика, тянет к себе за одежду и пережёвывает страшное тёмное чудовище, этот гнусный монастырь с его длинными коридорами, подземными уровнями и планировкой, напоминающей краба.
Страшила заварил себе своего адского настоя, потом вытащил шарф, который уже доставал, когда у него болело горло, и обернул вокруг шеи. Из этого я сделала вывод, что лежание в снегу не прошло для него даром. Потом он по собственной инициативе почистил клинок мелом, и хотя мы с ним по этому поводу не произнесли ни слова, у меня было ощущение, что он счищает прикосновение покойного бармена.
За что мы его убили? за то, что он нарушил моё личное пространство?
— Дина, — произнёс вдруг Страшила с тоской, — почему смерть нельзя отменить?
— Потому что этот мир сотворила какая-то сволочь, — проворчала я. — Но вот что я тебе скажу, боец. Само ли так сложилось по законам эволюции, или это придумывала шваль типа боженьки — у человека есть разум, и он этим разумом смерть победит. Рано или поздно. И у нас, и у вас: это тебе моё слово от святого духа, на которого мне наплевать. Человек — это единственное, во что я верю.
Я мрачно вспомнила, что моя вера в человека не подвела меня, даже когда я помогала Августинчику заговорить, и мне стало втройне тошно от этого воспоминания. Вот так живёшь, стараешься, прокачиваешься — а потом раз по башке, и все твои усилия прахом. Или, например, машина тебя сбивает…
Или тебе ломают шею за то, что ты потрогал чужое оружие…
Страшила так и не лёг спать. Он сидел на матраце, накинув для тепла куртку, и вертел перед глазами пояс, рассматривая бляшки так, словно видел их в первый раз. Может, он вспоминал покойного Цифру, который подарил ему этот ремень, может, думал о том, что Августинчик уже точно никогда не сдаст экзамен, не получит меч и взрослый пояс. Я решила когда-нибудь позже сказать моему бойцу, каким образом у вызвавшего нас утырка оказалась сломана нога. Но не сейчас. Определённо не сейчас.