— Именно. И длина окружности разделится на шесть одинаковых красивых частей.
— В общем, разбудишь, когда маленькая стрелка будет вот здесь? — куратор указал на деление, которое, по моему мнению, соответствовало вообще десяти часам. — Я, конечно, всё равно постараюсь зайти…
— А чего это она тут будет в четыре часа утра? — уже открыто возмутилась я.
Цифра не сразу понял моё возмущение, но в конце концов мне удалось выяснить, что отсчёт здесь начинается с нижней части циферблата, с деления, соответствующего нашим шести часам.
Сказать, что меня это взбесило, значило не сказать ничего. Они бы ещё втиснули на циферблат не десять, а все свои двадцать делений сразу и вдобавок поменяли местами часовую и минутную стрелки! И запустили их в обратную сторону!
Я потребовала, чтобы Цифра остался, пока я не разберусь с часами, и отпустила его, только убедившись, что стрелки идут как положено — по часовой.
— В четыре утра, — подытожила я. — Ткни-ка ещё раз пальцем — где должна быть стрелочка? Прекрасно. Скажи, а можно снять стекло и подписать циферки? Или это казённое имущество, и его нельзя портить?
— Не уверен, что смогу… — растерянно улыбнулся куратор, попытавшись осторожно покрутить стеклянную крышку над циферблатом и убедившись, что она прикреплена на совесть. — Дай подумать: можно, конечно, отнести часы к мастеру, это должно быть не очень дорого…
— Ещё и деньги за это платить? — возмутилась я; мне доводилось самой собирать часы из готового механизма со стрелками на батарейках и основы для циферблата, поэтому я считала, что обращаться к часовщикам мне теперь не положено по статусу. — Ладно, не надо, разберусь. Запомнить пару циферок проще, чем носиться с этими часами. Иди, я сказала! И не спорь, разбудишь Страшилу.
Последний довод оказался наиболее весомым. Цифра кивнул (он сделал это так, как если бы голова у него была стеклянная, и он боялся её разбить) и на цыпочках пошёл к двери. Я вздохнула про себя, думая, что Страшилу, раз его так сморило, вряд ли можно разбудить даже топотом слона.
Куратор осторожно, стараясь не скрипнуть, открыл дверь и прощально помахал мне рукой.
— Обдумывай свободную жизнь, — пожелала я ему шёпотом. — У нас так принято прощаться.
Не на одной же Земле мне рекламировать прощание лунян де Бержерака.
Посвящение: седьмой день второго осеннего месяца
Цифра ушёл, Страшила спал, а я боролась с закономерно нахлынувшей скукой. От вынужденного безделья становилось тоскливо. Ни почитать, ни порисовать: лежи не шевелясь и смотри на циферблат, чувствуя, как безвозвратно утекает время. Минутная стрелка часов дёргалась по кругу рывками, напоминая ящерицу в банке. Маленькая часовая походила скорее на небольшого сытого удава. Она двигалась незаметно для взгляда, и тем не менее приходилось признать, что она передвинулась.
Делать всё равно было нечего, и я следила за стрелками, практикуясь узнавать время по непривычному циферблату. Если верить результатам простого перемножения чисел в уме, маленьких делений было сто: стало быть, минут в часе столько же. И секунд в минуте, вероятно, тоже. Вот интересно, здешняя секунда равна нашей или нет? «Впрочем, какая разница? — съехидничала я. — Если верить Катаеву, ещё Достоевский говорил, что времени не существует, время есть цифры и отношение бытия к небытию. Идёт как-то — и чёрт с ним».
Отношение бытия к небытию протекало до омерзения медленно. Уже через час я готова была тихо выть от тоски. Смотреть, как из-за ширмы падают на пол бледные полосы света, и сливаться с шагом времени надоело категорически: я же не Туллий Бродского! Придумали б какое снотворное для мечей! А то ни пошевелиться, ни заняться чем-нибудь… Самолистающуюся книгу мне на пюпитр! Судоку! Да хоть тупой сканвордик! Ведь двинешься по фазе тут!
— Завидую тебе, орёл двуглавый, ты можешь сам с собой поговорить, — проворчала я. — Стихи, что ли, почитать вслух, товарищ Вознесенский?
Сказано — сделано: я принялась шёпотом читать стихи, выбрав в качестве жертвы Лермонтова. Страшила посапывал, а я с чувством декламировала все творения Михаила Юрьевича, которые только всплывали в памяти. А стихотворение «Выхожу один я на дорогу» мне вообще хотелось спеть, а не прочитать, но я понимала, что мои, как выражалась миледи, песнопения неуместны в этих стенах. Так что, чтобы не вводить себя во искушение, лучше уж его пропустить.