— Жив, конечно… вот только вчера его видел, — сказал Сера, поджав губы. — Ходит и воду мутит: дескать, все должны быть равны, не годится давать кому-то амнистию лишь потому, что он в детском возрасте лишился родителей и удачно проголосовал. Раз уж сжигаем — так всех надо сжигать, если есть за что.
Обычно я тоже выступала за равенство и одинаковое применение закона, но в данном случае закон меня совершенно не устраивал, и я решительно не понимала, как люди не выступают за то, чтобы просто никого не сжигали. Ну ладно, глупо апеллировать к народным массам в таких вопросах; здесь надо взять и властной рукой сменить законы на нормальные, а там граждане сами себя убедят, что так будет лучше.
И вообще-то, раз того мужика отпустили с миром, а не убили, как я опасалась, притом что он вон и взгляды свои не поменял, то я даже знала, кто реально может оказаться полезен в этом нелёгком деле — и кому лично я способна и хотела бы помочь…
Вот что Страшила упёрся рогом и не даёт мне потолковать с магистром по душам?!
— Не дрейфь, отец, — пообещала я вслух, — дай срок, сменю у вас администрацию, меня не просто так к вам закинуло. Будь этот ваш царёк хоть богом, хоть чёртом — плевать мне, я всё равно никого не боюсь. Изгоню его диалектическим материализмом, и построим у вас социализм. И вообще никого сжигать не будете, вот-те крест.
— Только вот из-за этого и не хочется умирать, — произнёс Сера шёпотом, глядя на меня с тоской, — один лишь глоток свежего воздуха сделав… Посмотреть бы, как это будет… ну пусть хоть другие порадуются.
Я хотела сказать, что он проживёт ещё долго, но видела его синие губы, в точности как у моей бабушки перед смертью. Мне хотелось придушить себя за то, что я не врач и даже приблизительно не представляю, чем можно было бы ему помочь… если это, конечно, вообще возможно.
— А ты на нас с того света будешь смотреть и радоваться, — авторитетно объявила я. — Смерть — это ведь не окончание пути. Вот взгляни на меня: я кусок металла и разговариваю; и нахожусь чёрт-те где за чёрт знает сколько световых лет от своего родного мира. Разве я не живое доказательство того, что смерти нет?
Наверное, я всё равно не смогла вытравить из голоса свою глубокую атеистическую убеждённость, что со смертью существование человека как личности заканчивается, потому что Сера смотрел на меня как-то беспомощно.
— Кроме того, знаешь такие стихи: нет, весь я не умру, душа в заветной лире мой прах переживёт и тленья убежит; и славен буду я, доколь в подлунном мире жив будет хоть один пиит. Ты ведь сам говорил, сколько всего хорошего сковал за свою жизнь, и никто ни разу не мог упрекнуть тебя в халтуре. Ну и как же ты умрёшь полностью?
Я не знала, что ещё сказать; Сера, видимо, тоже не знал и всё равно стоял, не уходя и глядя на меня с неизбывной тоской. Блин, его бы обнять, что я могу-то сейчас, кусок металла, кроме как разговаривать?
— Сокол мой, ну прояви к нему хоть какую-то человечность, — взмолилась я на высокой частоте, чтобы Сера не слышал. — Видишь же, что ему плохо. Обними его за меня, что ли, он же совсем один.
— Оставь меня в покое, — сказал Страшила очень устало. — И так выволок его из леса, не бросил там умирать, как собаку: какая ещё человечность ему от меня нужна? А что он один, так сам виноват, ему это не навязывали.
До меня не сразу дошло, что его-то ответ Сера точно услышал, поэтому и опустил глаза; а когда дошло, я сдержалась лишь каким-то чудом.
— Послушай, отец… — у меня клинок чуть ли не вибрировал от осознания собственной беспомощности: ну что мне сделать, чтобы ему стало легче? — А скажи, это ведь ты отковал мою неодушевлённую копию? Ну вот я так и поняла сразу… и всегда хотела тебя поблагодарить. Может, я говорю и пою, и баланс у меня хороший, только из-за того, что ты тогда постарался на славу. Ты куда, кстати, дел то моё альтер-эго?
— Тоже в орден сдал, — тихо ответил Сера, разрушив финальный рубеж моих наполеоновских планов уломать Страшилу взять себе эту смиренную безмолвную болванку и всё-таки организовать революционную ячейку с моим личным участием. — Деньги нужны были…