«Да трижды начхать мне на ваш устав, — подумала я. — Вы что, думаете, я из-за него молчу? Я-то нормальная, придурки вы прямоходящие! А ты смотри, сокол мой, смотри! Ты вот сбежать отказался из-за своих диких понятий, а тебе популярно объясняют, что власти закон не писан, она его при надобности аннулирует на раз-два, хоть ad interim, хоть in saecula saeculorum. Вот он, твой военный монастырь, который не выдаёт своих!»
Мой боец так и не шевельнулся, и я заподозрила, что он всё уже понял. Поэтому и молчит, поэтому и не стал возмущаться, когда его ударили по лицу — а я помнила, как он доказывал мне, что это недопустимо по отношению к воину-монаху… И я хотела было подбодрить Страшилу, как ранее делала это в коридоре…
Так вот зачем сюда притащили этого зашуганного пацанёнка, который за столом трибунала смотрелся как бельмо на глазу. Чтобы исключить для меня возможность тайно переговариваться со Страшилой. Этим-то всем лет по тридцать-сорок… Тогда это значит, что они довольно хорошо знают, с чем имеют дело… Я судорожно поискала в уме другие возможные причины приводить сюда ребёнка, но не нашла. Сыном кого-то из числа присутствующих он точно не казался: они на него не смотрели, а если и скользили случайно взглядом, то с отвращением.
— Охохо, — центральный вытянул левую руку, и женщина с готовностью передала ему лист бумаги; цвет её показался мне похожим на характерный фон Financial Times, Gazzetta dello Sport и «Ведомостей». — Это — огненная карта, — пояснил центральный специально для меня. — Я церемониться не буду, мне на воинов-монахов вообще наплевать, сирот в нашей республике предостаточно. Не заговоришь сейчас — отправим твоего воина на костёр; за что — уж придумаем. И если ты надеешься произнести там речь при скоплении народа, то вынужден тебя разочаровать: поскольку, не заговорив, ты не имеешь для нас ценности, мы тебя переломим прямо здесь.
Просто и доступно.
— Значит, заговорив, я для вас ценность имею? — язвительно осведомилась я вслух.
Ого, как они зашевелились! Я вконец ошалела, когда женщина сорвалась с места, подхватив падающие очки, подбежала и уставилась на меня так, как орёл мог бы воззриться на черепаху. Вблизи она ещё больше напоминала покойную Землячку-Залкинд.
Как следует посверлив меня глазами, женщина вернулась на место; каменнолицый бритоголовый позади нас чуть слышно что-то пробурчал.
— Стало быть, слухи не лгут, — сказал центральный, с интересом глядя на меня. — Наш святой брат Страшила действительно заполучил-таки себе редкостный артефакт.
— Артефакт — это то, что сделано слабыми людишками, — ответила я с презрением. — А меня сотворил святой дух. Так что я бы на вашем месте поостереглась особенно умничать.
Мне вспомнилось, как в «Играх демиургов» заводная канарейка демиурга доказывала человеку, что она более живая, чем он, потому что её-то демиург заводит лично, а вот для человека он заводит солнышко, благодаря которому смертные могут опосредованно кормиться.
— Да ты с норовом, — одобрительно заметил центральный. — Ты действительно Дина, или это звукоподражание звону клинков, динь-динь?
— Это звукоподражание тону фундаментальной частицы, вибрирующей в многомерном пространстве, — учтиво объяснила я, и они все запереглядывались.
— Ну как, Дина, не скучно тебе у нас? — поинтересовался второй богемщик.
— Мне характер ваших развлечений не нравится.
— Да! — согласился центральный радостно. — Да, мы так и поняли по выступлению святого брата Страшилы, он же не сам его сочинял. Но что поделать? Казни необходимы. А народу необходимы развлечения.
— Тогда усматриваю божественную справедливость в том, что все вы закончите свою жизнь именно через такое огненное развлечение, — хмыкнула я. — Кроме разве что пацанёнка и тех парней сзади.
Я приложила все усилия, чтобы мой голос звучал зловещим пророчеством, но оба богемщика и женщина страшно развеселились. Воин-монах в полумаске тоже захихикал, хотя я видела, что вот он-то испугался.
Бритоголовых сзади я «помиловала» с умыслом: по недовольному ворчанию ранее я поняла, что они не очень-то одобряют осквернение монастыря присутствием женщины. А может, и саму эту пародию на трибунал. Ко мне же они, по идее, должны были испытывать пиетет как к оружию и реликвии, и на этом я могла попробовать сыграть. Возможно, однако, что они, напротив, винили меня, считая, что именно мои правозащитные наущения привлекли внимание к монастырю… но всё-таки это была ниточка.