— А дай потрогать, — обратился к нам центральный, смеясь.
Я почувствовала, как Страшила весь сжался. Я вспомнила, как спокойно он передал меня магистру на прошлом трибунале, только вот Щука-то уважал местные обычаи (я вспомнила его безапелляционное: «К клинку не прикасаться»), использовал перчатки да и вообще ещё до посвящения держал меня в руках, так что ничего особенного в этом не было. Центральный же и вообще вся эта весёлая четвёрка вызывали отвращение даже у меня. Но Страшила так и не вымолвил ни слова, поэтому я решила взять инициативу в свои руки. «Матвей! У меня рука болит — дай ты в шею этой старой обезьяне…»
— Бабу свою трогать будешь, — отрезала я. — Додумался! Вы и так уже устав похерили, когда приволокли сюда эту уродину. В военный-то монастырь!
Это тоже был «крючок» в сторону бритоголовых. «Уродина» метнула на меня ненавидящий взгляд.
— Ну, Дина, не злись. Нам так неудобно с тобой разговаривать, а святой сестре и господину магистру ещё хуже, им из-за стола тебя совсем не видно. — Центральный взмахнул рукой, и они со вторым богемщиком спрыгнули и пересели за стол. — Давай, номер 60412, положи меч сюда.
— Нет, номер 60412 на стол ничего не положит, — агрессивно перебила его я. — Радуйтесь, что я с вами вообще разговариваю. Неудобно ему со мной говорить! А вас не смущает то, что вы все сидите, а человек перед вами стоит? Вот мне бы на вашем месте от этого было неудобно!
Члены «трибунала» опять обменялись взглядами.
— Ну достаточно хамства, — сказал центральный. — Принесите её сюда.
Пожилой бритоголовый шагнул вперёд и протянул руку, как бы ожидая, что мой боец сам передаст меня. Он стоял спиной к четверым негодяям, и я видела на его лице плохо скрытое сочувствие. Страшила по-прежнему не сделал никакого движения, и тогда бритоголовый довольно аккуратно снял ножны и отнёс меня к столу.
Центральный вытащил меня из ножен. Я пожалела, что на столе у них не стоит какого-нибудь стакана, который я могла бы разбить голосом, чтобы он, разлетевшись, осколками подправил ему морду.
— Красиво, — констатировал центральный. — Червячки… Есть вкус у духа святого… Дина, мы хотим стать с тобой друзьями. Не бойся нас, мы же не какие-то варвары. Такие, как ты, многое знают. Расскажи нам что-нибудь полезное, и твой воин умрёт своей смертью. Отпустить его мы, к сожалению, не сможем. А если не расскажешь, то придётся его запытать на твоих глазах.
Он произнёс последнюю фразу с таким сочувствием, как будто ему этого действительно не хотелось. А я удивилась: он что, считает меня идиоткой, которая не понимает, как именно произойдёт «своя смерть» Страшилы? Да когда мои чудесные знания превратят в такое же извращение, как в Арканаре Стругацких, то на нём первом это и испытают!
— Увы, — сказала я с лицемерным сожалением, вспомнив Перенель своего любимого Юдковского, — я дала непреложный обет, что не раскрою секретов родного мира; это последовательная политика наших прогрессоров. Непреложный обет невозможно нарушить. Поэтому, Страшила, извини, мне очень жаль.
Я видела, что члены «трибунала» сомневаются, и собиралась в подтверждение моих слов упомянуть, что я не стала помогать магистру, хотя он и обращался ко мне. В конце концов, это было истинной правдой, её могли подтвердить и Страшила, и сам Катаракта. Однако у меня слова застряли в несуществующем горле, когда мне представилось, что я могу ухудшить этим положение великого магистра. Я не думала, что его отпустят живым, но всё равно не хотела лишний раз подтверждать возможные обвинения в его адрес. «Получается, что я выбираю между Страшилой и Щукой, — подумала я с внутренним содроганием. — О господи, пусть они мне просто поверят!»
— Да и к тому же, ребят, если у вас есть доступ к протоколам, то вы в курсе должны быть, что на меня подобные угрозы не действуют, — прибавила я вслух со смехом.
Центральный задумчиво барабанил пальцами по столу: я с отвращением уставилась на чёрные волоски на основных фалангах и вдруг вспомнила, что Катаракта никогда, ни единого раза не касался меня без перчаток — даже пытаясь сподвигнуть говорить перед инициацией Страшилы. Кто б там проверял, следует ли он местным традициям — в одиночестве и в полутьме: от меня, что ли, куска металла, ждать самосознания? Да если и ждать: можно подумать, я кому-то на Катаракту пожалуюсь! Бойцу моему, ага! Я поспешно задвинула это воспоминание подальше, потому что мне сейчас и так было болезненно стыдно перед магистром.