— Ругает вас, — отозвался пацанёнок без эмоций. — Я ей не верю…
— Ладно, давайте-ка заканчивать, — озабоченно заметил второй богемщик; он явно опасался, что я могу что-то выкинуть.
— Страшилу-то за что? — рявкнула я уже в полный голос, чтобы слышали все. — Я понимаю, вы боитесь меня — и правильно, кстати, делаете! Но бойца-то моего за что убивать — за то, что его осенило милостью святого духа? Какое реальное обвинение вы можете ему предъявить? Просто выдайте ему обычный меч из кузницы, и дело с концом!
«Ну вы, бараны, — я в бешенстве прожигала бритоголовых взглядом. — Я для кого здесь самоотверженность играю? Неужели стыдно не стало? Он ведь даже плавать не умеет!»
— Мы и сами против коллективной ответственности, но боюсь, он на такое не согласится, — вежливо заметил центральный, и белые костяшки пальцев Страшилы, сжавшихся на мне, подтверждали его слова.
— Я соглашусь на другое, — неожиданно произнёс мой боец хриплым голосом. — Я прошу дать мне возможность расплатиться жизнью, а не честью.
Я озадаченно сфокусировала на нём взгляд, не понимая, что он имеет в виду. Бросят тебя, как слепого котёнка, в воду — вот жизнью и заплатишь. При чём тут честь-то?
Но члены трибунала Страшилу поняли и на редкость противно заухмылялись.
— Да жизнь твоя тебе и так не принадлежит, — ехидно заметил центральный. — Она не твоя, а ордена. Ты бы её и так отдал. Бесплатно, — он тонко улыбнулся, и все четверо, даже воин-монах в полумаске, глумливо расхохотались. — И ещё бы благодарил.
— Ведь присягу давали мы именно тем, кто заочно уж предал нас, — зло промурлыкала я. — Вы вот послушайте, золотые мои, полюбуйтесь, кому служите!
Бритоголовые не смеялись; мальчик смотрел перед собой пустыми глазами. Страшила, которому тоже было не до смеха, поднёс руку ко лбу, словно вспоминая что-то.
— Жизнью, — сказал он, по-моему, не совсем сознавая, что говорит, — жизнью я обязан ордену и республике, это правда… но честью — нет… и я по закону вправе просить о небесполезной смерти, потому что не совершал того, что исключает это право… Вы же знаете, что я теперь в первом же бою погибну — лишь об этом праве я и прошу… Я готов на мече поклясться в чистоте моих намерений…
«Псих, — подумала я с невольным раздражением. — Когда в фильмах несут такую лабуду про жизнь и честь, это нормально, но у нас-то тут не фильм». У одного моего знакомого, окончившего кадетский корпус, тоже постоянно проскальзывало в речи что-то подобное, и вроде бы он говорил, что то ли до революции, то ли сейчас это являлось девизом кадет. Он был моим ровесником, однако мне всегда казалось, что я рядом с ним — просто старуха.
Впрочем, останавливать Страшилу я не стала: если он-таки уболтает «трибунал» дать нам отсрочку, что бы ни означала «небесполезная смерть», я буду только рада лишнему шансу.
— Да ты нас о награде просишь, ммм! — завопил центральный, подмигивая и точно приглашая остальных принять участие в потехе. — Вы ведь, фанатики, лишь об одном и мечтаете: чтобы вас отправили на лимес на верную смерть!
Он развёл руками с недоверчивым ёрническим восхищением, и все четверо, даже новый магистр в полумаске, расхохотались ещё громче. И неожиданно для себя я тоже громко засмеялась, осознав, насколько эта издевательская реплика походила на то, что я сама всегда говорила Страшиле. Это, наверное, было жестоко по отношению к нему, но я не могла справиться с собой. «Псих, — повторила я про себя, пытаясь побороть разбиравший меня истерический хохот. — Врага прижал бы я к ранам сердца, и захлебнулся б моей он кровью… Стоп, а вдруг он играет? Вдруг он тоже понял, что нам важно выбраться отсюда здесь и сейчас, а дальше видно будет? А чего тогда я угораю, а не поддерживаю его?!!»
— Послушайте, — громко возгласила я, перекрыв отвратительный гогот, — давайте как-то договоримся… Жалко вам, что ли, пойти человеку навстречу, раз для него это важно? Вы же небось сами добиваетесь высокой сознательности, чтобы действиями воина руководил личностный мотив, чтобы он ещё и испытывал благодарность за то, что ему предоставили возможность участвовать в реализации военной доктрины, содержания которой он даже не знает! И если уж на то пошло, я тоже могу дать клятву, что буду молчать…
Скажи мне кто-нибудь накануне, что я буду ходатайствовать, чтобы Страшиле дали возможность убивать и самому быть убитым… Впрочем, моё обращение никакого результата не возымело: члены «трибунала» просто стонали от хохота.