Оставшееся время я вполголоса декламировала «Зодчих» Кедрина, причём подгадала так, чтобы уложиться тютелька в тютельку: мастера как раз успели построить храм и заверить самодура-царя, что могут построить другой, ещё благолепнее. На декламацию остального, к моему удовольствию, времени не хватило. Ура! Терпеть не могу концовку поэмы, хоть и её тоже знаю наизусть.
— Страшила, просыпайся, — позвала я. — Боец! Сокол ты мой благолепный! Просыпайся, радость моя, тебе уже можно умываться!
Монашек повернул всклокоченную голову и осмотрел комнату шалыми со сна глазами.
— Уже почти можно, — подтвердил он. — Дух святой, неужели?
Страшила поднялся с пола и сонно зевнул.
— Умница, — похвалил он меня. — Я так понимаю, это Цифра тебе приказал меня разбудить?
— Неправильно понимаешь, золотко моё, — возразила я жизнерадостно. — Разбудить тебя лично я предложила сама, чтобы твоему куратору не пришлось ходить сюда лишний раз. А он попросил сделать это в четыре часа. Мы, знаешь ли, не на войне, чтобы свободным людям отдавались приказы. На войне — не спорю, без субординации армия проигрывает. Но только вы, духи, ещё званием не вышли, чтобы мне приказывать. К тому же даже на войне не следует забывать о существовании чести и достоинства человека.
Я вспомнила «Волоколамское шоссе» Бека: там знатно было расписано, и как приучить гражданского выполнять приказы командира, и как наглядно продемонстрировать ему, что требования к выправке берутся не с потолка, и как мотивировать его проявлять инициативу и креативность, осуществляя поставленную задачу…
— Ты когда-нибудь на войне-то была? — спросил Страшила, выслушав мою отповедь.
— К счастью, нет. А ты был?
— И я не был.
Он хотел ещё что-то добавить, но тут в дверь громко постучали. Мой боец открыл, даже не спрашивая, кто.
— Вот молодчины, — скрипуче похвалил нас Цифра. — Страшила, виноват, мне бежать надо; но не мог не зайти, не пожелать удачи. Куда идти и что делать, ты знаешь; потом просто отвечай магистру, что готов, согласен и так далее. Ты, Дина, — он понизил голос, — главное, молчи. Притворяйся неживым немым мечом, ладно?
— Постараюсь, — пообещала я.
— Нет уж, не «постараюсь», а сделай, как я тебя прошу, — настаивал куратор.
— Окей, сделаю.
— Дай мне слово, — не унимался Цифра.
Я чуть было не вспылила, но сдержалась, видя, что он просто боится за меня и Страшилу.
— Ну а что будет, если я всё же возьму да заговорю?
— Не знаю, — серьёзно сказал альбинос. — Честное воинское, Дина, не знаю… поэтому и боюсь.
— Ладно, — сдалась я, — даю слово, что буду молчать перед посторонними, пока не вернусь в эту комнату.
Вообще-то я и сама не намеревалась подвергать себя лишнему риску, открывая перед каждым встречным-поперечным свою поюще-говорящую сущность.
— Чудно. Давайте без фокусов — оба, — подытожил Цифра, ободряюще махнул нам рукой и убежал.
Мы со Страшилой растерянно смотрели ему вслед. Видимо, монашек тоже полагал, что нам сейчас подробно растолкуют, куда и зачем идти и что вообще происходит. Но ожидать объяснений было не от кого, и он нерешительно взялся за ручку двери.
— Ну… Дина… ты тоже пожелай мне удачи.
Страшилу начало непроизвольно трясти от волнения, и я раздумала язвить.
— Да чего ты волнуешься-то? Подумаешь, событие! Дурацкий экзамен позади, а теперь время собирать разбросанные камни. Не дрейфь, друже. Тебе же уже не могут отказать в присвоении аттестата зрелости?
— Аттестата? — не сразу понял монашек. — А… не могут. Наверное.
— Не наверное, а точно. Не переживай. И давай шевелись, не тяни время, ты отдаляешь свою законную возможность помыться.
— Резонно, — согласился Страшила и решительно шагнул в коридор.
Мы заперли дверь и отправились по бесконечным, по-ночному безлюдным коридорам и переходам. Я напевала про себя «Придёт цирюльник с вострой бритвой, обреет белый мне висок…» на мотив «На поле танки грохотали» и пыталась понять, как в случае чего найти в этом лабиринте дорогу. Никаких указателей на стенах не имелось, а все коридоры были похожи один на другой: белые круги одинаковых циферблатов на стенах, светящиеся ёлки в кадках, потушенные лампы между ними (вероятно, масляные) и великолепный паркет. Где-то ёлки светились ярче, где-то — тусклее (наверное, это зависело от качества ухода за ними), где-то паркет был чисто выметен, где-то — полузасыпан иголками, но в целом ориентироваться можно было только по пятизначным числам на дверях комнат.