Страшила ничего не ответил. Он вообще не издал ни звука и не шевельнулся, но я как-то поняла, что он беззвучно плачет. Я замерла, проклиная себя за запальчивость и не зная, что делать: попробовать утешить его или продолжить говорить, притворившись, что я ничего не заметила, ведь он же очевидно стыдится слёз… Но Страшила и так понял всё по моему молчанию.
— Прости, — сказал он шёпотом. — Видишь, ещё и на это тебе смотреть приходится.
— Страшила, рыбка моя, зайчик мой любимый, — взмолилась я, мигом растеряв запал и сама чуть не плача. — Ну что ты, маленький, не плачь, не обижайся на меня, дуру, я не то хотела сказать! Ну невозможно смотреть, как ты себя терзаешь из-за какой-то надуманной чуши! Ты пойми, это как с факторами стресса… есть объективные, которые представляют реальную опасность. А есть субъективные, которые в нашей голове. Солнышко моё, ты из субъективных факторов сам создаёшь для себя объективные, не надо так! Ну подумай, осмысли мои слова, соколичек мой, сердце моё, не могу ведь я тебе вложить свои мозги. Если видишь, что допустил ошибку, просто выбери корзину B!
— Дина, — прошептал Страшила, — как я её сейчас выберу? Я уже выбрал неправильно, когда солгал магистру. Я не знаю… не понимаю, почему я это сделал! Я не могу отменить этот выбор, я бы всю кровь свою ради этого по капле отдал!
— Да это я виновата, что неправильно оценила обстановку и не заговорила с магистром сама! — взвыла я. — Это я принимала решение, зайчик ты мой солнечный, потому что я старше, ты субординацию-то соблюдай! А по чести, виноват вообще ваш Катарактище, что не растолковал всё по-человечески и не дал мне достаточно информации для правильного решения!
— У меня её было достаточно, — упрямо мявкнул Страшила.
— А у меня — нет! И раз уж Щука к нам явился, так рассказал бы всё, как есть, а я бы подумала, что нам делать! Чего он в партизана играл, там уже смысла скрывать что-то не было, его ж замели почти сразу! И вообще объяснился бы нормально ещё перед посвящением, вместо того чтоб устраивать 7D-эффекты!
Страшила промолчал. Я слышала, как он глотает слёзы.
— Боец, — сказала я самым своим ласковым голосом, — сними меня из-за спины, пожалуйста. Только осторожно, не переверни наше плавсредство. Вот умница. А теперь обними меня покрепче. Молодец. Я правда понимаю, что ты чувствуешь, солнышко моё, мне тоже неуютно, что так получилось с вашим магистром. — Страшила даже и не представлял, насколько мне было неуютно, но я задвинула свою неуместную любовь подальше: сейчас она была как булыжник с острыми режущими гранями. — Но послушай. Я не знаю, на что надеялся Щука и как он хотел использовать чудо, то бишь меня. Мне кажется, у него даже не было особенного плана, он просто от безысходности искал этакого «бога из машины». Соколичек мой, ты знаешь, что я не люблю признавать наличие чего-то невозможного; и тем не менее, приходится признать, что я вряд ли смогла бы справиться с вашим богом. Будь у меня моё тело — возможно; я бы его огрела табуреткой по голове: в нокауте, чай, не перекрестишься. Но пока мне приходится мотивировать действовать табуреткой других, я, к сожалению, бессильна. И ты должен понимать, что когда люди борются за власть — а именно это, я тебя заверяю, и происходило между вашим магистром и богемой — то они играют по-крупному. То, что сегодня произошло, просто случайно совпало по времени с тем, что Щука решил сделать последнюю попытку меня разговорить. Ваши богемщики определённо долго и тщательно готовились; и если бы мы и признались магистру, вероятнее всего, всё закончилось бы так же. И даже хуже, поскольку тогда бы нас притянули к Иисусу как сообщников, и спрос с нас был бы другой.
Может, потому Щука и не сказал ничего определённого, чтобы мы могли честно откреститься, что не знаем о его планах.