Я поймала себя на том, что с надеждой жду, как откуда-нибудь вот-вот появится привидение. Помнится, в Шильонском замке экскурсовод заранее предупредила нас, что мы можем встретить привидение: за несколько лет до этого какая-то впечатлительная женщина решила, что видит настоящий призрак, и завизжала так, что было слышно на другом берегу Женевского озера, поэтому гиды во избежание форс-мажоров взяли себе за правило предупреждать экскурсантов. Мы с мамой все отведённые нам сорок пять минут бегали по комнатам и переходам, разыскивая привидение, но у него, видимо, был обеденный перерыв, так что мы даже немного обиделись.
Мы со Страшилой тоже не увидели никого, кроме нескольких вполне материальных воинов-монахов, шедших куда-то по своим делам. Трое из них, к слову, были в стельку пьяны.
У двери, к которой мы явились, сидели и изысканно развлекались двое бритоголовых: ладонь одного лежала на столике, а второй быстро стучал длинным тонким ножом, безошибочно попадая между растопыренными пальцами. Точь-в-точь как бандит в фильме «Место встречи изменить нельзя», только здесь кистью добровольно рисковал другой человек.
Страшила остановился рядом с ними, и они тут же оторвались от своего высокоинтеллектуального занятия.
— Шестьдесят — четыреста двенадцать.
— Руки вымой, — с зевком сказал фараончик, стучавший ножом.
Страшила подошёл к раковине, которую я не сразу заметила, положил меня на маленький столик и принялся тщательно мыть руки. «Обычаи обычаями, а безопасность превыше всего», — вспомнила я. Ну так и отменили бы вообще эти свои дикие обычаи!
Пока бритоголовый привычно прокатывал указательный палец Страшилы по листочку и сличал отпечатки, я рассматривала нож. Вблизи он напоминал по виду кортик. Грани у него не были заточены, зато кончик казался исключительно острым.
Монашек небрежно вытер испачканный дактилоскопической краской палец прямо о куртку. Ну правильно: краска чёрная — и куртка чёрная, чего стесняться.
Фараончик тем временем приглашающе махнул рукой в сторону двери.
— Меч оставь на столе, а сам ступай в следующую комнату, — напутствовал он.
Страшила внёс меня в крошечное мрачное помещение, обстановка которого отдавала каким-то масонством. Стены были сверху донизу в зеркальной мозаике, и в ней многократно отражались чёрные плоскости пола и потолка. Качество зеркал оставляло желать лучшего, поэтому задумка автора создать бесконечное мерцающее пространство, буде таковая имелась, не удалась. Посередине стоял стол с двумя зажжёнными отвратительно тусклыми масляными светильниками, которые Страшила небрежно сдвинул в сторону. Я брезгливо покосилась на светильники, не понимая, как можно продолжать использовать их по ночам, если в распоряжении имеются деревья с люминесцирующими цветами.
— Всё будет хорошо, — заверил меня Страшила успокаивающим шёпотом. — Не волнуйся. И ещё помни, что ты дала слово молчать. — Я, разумеется, ничего не ответила. — Ну… я пойду, наверное.
Я мысленно закатила глаза. Топай уже, кулёма!
Страшила положил меня на стол и ушёл.
Его не было очень долго. Сколько именно — я не знала: будь там свечи, я попробовала бы хоть приблизительно измерить течение времени по таянию воска, но что определишь по закрытым непрозрачным лампам? К тому же, как я съязвила про себя, раз тут есть боженька, он вполне может устраивать хоть каждый день ханукальное чудо горения меноры, так что масла не убавится, даже если за мной не вернутся до второго пришествия.
Для развлечения я читала про себя стихи, и по мере того как я всё больше сатанела от скуки в этой полутьме, они тоже становились всё ядовитее. К счастью, дойдя по пушкинского «Анчара» (он как раз идеально резонировал с моим состоянием), я вдруг вспомнила, как давным-давно, ещё в школьном возрасте, читала его разбор под названием «Просто и гладко» и хохотала над каждой страницей. Я остро пожалела, что у меня сейчас под рукой нет текста: было абсолютное ощущение, что Николай Гуданец — это псевдоним завистника Сашки Рюхина. Я с юмором принялась припоминать детали разбора, опираясь на строфы оригинала.