Страшила молча плакал. Я надеялась, что моя задумка сработает и, прижимая меня к себе, он поймёт, что не один. Обнимают же дети мягкую игрушку, когда плачут, чтобы стало легче.
— Так что в случае с Катарактой от твоего выбора ничего не зависело. А вот позже — зависело; я это говорю не в упрёк, а чтобы вытащить тебя из болота надуманных обязательств, в котором ты оказался. Нельзя поклясться служить и богу, и маммоне. А если уж так произошло, если обязательства тянут тебя в разные стороны, то надо выбрать — и выбрать разумно. С пониманием, что клятва — это инструмент, чтобы манипулировать лучшими, самыми честными людьми. Я, посланник святого духа, говорю тебе, что клятвы не имеют значения, что это симулякр, фикция. И поскольку их текст придумывают люди, то он не идеален — и да, возможны противоречия. Ну и что, в этом нет ничего страшного, жизнь от этого не закончилась. Пойми, что, купаясь в чувстве вины, ты действуешь по дурацкому шаблону, который в тебя зашили со злым умыслом. Но ты же человек, а не робот, так перепрограммируйся! Ты хочешь всегда поступать так, как считаешь правильным, я это понимаю и ценю. Но иногда, чтобы поступить действительно правильно, надо отойти от шаблона, который только считается правильным. Понять, что в этом контексте следовать шаблону — малодушие, что это просто удобнее и привычнее. Помнишь, как Цифра предпочёл произнести ложную клятву, чтобы спасти жизнь брату по оружию? Я сказала тогда и повторю сейчас: он поступил правильно. Потому что, уж извини за эту цитату, кто захочет сберечь свою душу, тот её потеряет.
Я почувствовала, как Страшилу на этих словах сотрясла крупная дрожь. «Господи, — подумала я с ужасом, — куда меня опять понесло, в какую степь? Я же не то хочу ему сказать, мне его надо утешить, а я снова читаю нотации!»
— Да я не про тебя, маленький мой, что ты всё так воспринимаешь? Ну-ка повторяй за мной: я ни в чём не виноват, я свободный человек, я тоже достоин счастья и любви! Повтори хотя бы мысленно, прямо сейчас, Мерлин говорит!
Возможно, Страшила попытался повторить, потому что на этом месте он заплакал навзрыд.
— Дина, хоть ты меня прости, — взмолился он, и я вдруг с ужасом вспомнила, чем ответила ему в том подвале, когда он уже просил прощения.
— Да что ты, маленький, тебя-то за что прощать, я тогда просто для красного словца, чтоб себя замотивировать… — Тут мне на ум пришла идея получше. — Не вини себя вообще ни в чём, я лично тебе как представитель святого духа все грехи отпускаю! У меня есть от него такое право, серьёзно. Но знай, что раз покаялся на исповеди, то важно не грешить заново, так что изволь-ка не впадать больше в грех уныния и сомнения — и слушаться старую Дину беспрекословно!
Кое-как, с шутками и весёлым звоном, я уболтала Страшилу, что никакой вины на нём нет, что нас всего лишь подцепило и завертело краешком передела власти, с чем мы ничего не могли поделать. А чтобы такое не повторилось, надо просто впредь соблюдать субординацию, то бишь выполнять мои команды — и тогда всё будет хорошо. Я не знала, видит ли Страшила очевидное логическое противоречие между этими тезисами, но не смогла придумать что-то получше.
Дождавшись, пока он успокоится, я снова принялась хвалить его за акт агрессии по отношению к богемщику. Порубить бы его вообще в капусту вместе с его дружками!
— Если бы даже ты их там всех поубивал, ничего страшного бы не произошло, — объясняла я. — Причём даже в контексте этой твоей чудо-клятвы. Потому что именно люди их толка — подлинные враги республики. И бога, как мы видели, также. Про меня и говорить нечего. Ты всё сделал правильно, просто в следующий раз не забудь вынуть меня предварительно из ножен, чтобы мозги у них прочистились ещё лучше.
Я кровожадно улыбнулась про себя, восхитившись своей редкостной гуманностью. Верю я в концепцию ненасилия, конечно!
— Дина, ну что ты? — поразился Страшила. — Ты бы хотела, чтобы я с обнажённым мечом напал на невооружённого?
«Да ради убийства такого подонка я и обнажиться готова, прости господи», — съязвила я про себя, но не стала это озвучивать, зная почти болезненную застенчивость моего бойца в некоторых вопросах.
— А на товарищей такого пошиба можно нападать хоть как, ибо он даже не человек, а рептилоид, — авторитетно заявила я вслух и подавила иррациональный для меча приступ тошноты, потому что презирала и всегда критиковала приём дегуманизации врага. — Брось все эти обрядовые детали, ну объективно: то есть ударить невооружённого мечом в ножнах — это норма, а без ножен — нет?