«Вот, перед смертью поняла, что я за евразийство», — ужаснулась я.
— Дожили, боец, теперь и ты меня уличаешь в несоответствиях, а? — шутливо возмутилась я вслух. — Я же не за евразийство как антизападничество! За упоминание концепций теллурократии и талассократии бью по морде. Просто Россию действительно нельзя называть ни типично европейской, ни типично азиатской страной — и географически, и в том, что касается и нашего Weltanschauung. А что касается нашего уникального пути — то он уникален ровно в той степени, что и путь любой другой страны. Разве что, как верно замечал Борис Стругацкий, мы в действительно редкостной для Европы степени задержались в феодализме, из которого сейчас выползаем. Так, а о чём это я говорила-то?
Страшила молча пожал надплечьями. Не слушает он меня, что ли? Хотя вроде отвечает, комментирует…
— Про Баренцево море, — вспомнила я. — Мы, кстати, в две тысячи десятом подарили Норвегии кусок нефтегазоносного шельфа. Мы, может, его по сути и правильно подарили, но только так не делают, без ответных уступок, просто так, за здорово живёшь! Сорок лет дипломаты бились за эту чёртову акваторию, а потом наш президент одним росчерком пера — раз и готово. По заветам Христа, прости господи, без зеркальных уступок, понимаешь? Там, рассказывают, даже рыбаки протестовали: потому что мы теряли не только углеводороды, но и доступ к районам, где местные ловили рыбу. А ещё у нас из-за этого накрылось совместное освоение Штокмановского газового месторождения. Потому что оно далеко от берега, и норвежцам стало невыгодно добывать газ там, раз теперь у них есть места добычи намного ближе. Это ж надо было всё оговорить, увязать с какими-то уступками, а то какая-то… шеварднадзовщина! Кемска волость! — я помолчала, подавляя вспышку странной душевной боли. — Что ещё… Нефтяная платформа у нас в Баренцевом море, по-моему, одна — «Приразломная», на самом юго-востоке. Там, где в море впадает Печора. На эту платформу ещё забирались активисты «Гринписа» в приснопамятном 2013 году.
Я вдруг задумалась. Может, мне не просто так всё это вспомнилось?
— Слушай, боец… ты только не волнуйся… понимаешь, «Приразломная» расположена прямо на дне, потому что там мелко. Ну, как мелко, метров двадцать. То есть примерно, — я прикинула, — двенадцать моих ростов.
— Действительно мелко, — хмыкнул Страшила.
— Ох, есть места, где намного глубже, — заверила его я. — А шельф — штука любопытная… Вдруг под нами тоже мелко?
— Двенадцать ростов? — с иронией повторил Страшила. — Мне и двух вполне хватит, поверь.
— Р-р-р!
Вот правду говорят: крикнешь, станет легче.
— Взвод, слушай мою команду, — рыкнула я, не давая себе осмыслить то, что делаю, чтобы не передумать. — Боец, я требую, чтобы ты сейчас безо всяких своих закидонов измерил глубину. Осторожно, медленно, ничего не опрокидывая. Ты не всекаешь в главное: что если тут мелко, то мы просто так тратим душевные и телесные силы. И не надо мне заливать, что лодка перевернётся. У вас, фехтовальщиков, с чувством равновесия вроде бы не должно быть проблем. Кто у нас тут мастер по отжиманиям на одной руке?
— Я, Дина, просто ставлю себя на твоё место, — сухо отрубил Страшила. — И издеваться так над тобой не собираюсь.
Точнее сказать, это он, наверное, думал, что отрубил. Меня же его объяснение разъярило до крайности: так Страшила, оказывается, не боится перевернуть нашу проклятую лодку, а всего лишь опасается промочить мне ножки!
— Какое ещё издевательство, ты знаешь, что я на Земле огромные деньжищи платила за возможность вот так нырнуть, поплавать с трубкой и маской? Это сноркелинг называется, чтоб ты знал! И уж воды и глубины я не боюсь точно! Ну если тебе это так важно, опусти в воду ножны как глубиномер, им страшно точно не будет. Хотя нет, — тут же оборвала себя я, — «нырять» всё-таки нужно мне, потому что если тут поблизости есть отмель, то увижу её только я. Всё, хватит, даже не спорь со мной!
— Дина…
— Мерлин говорит! — заорала я. — Ты обещал меня слушаться?
Страшила тяжело вздохнул и покорно поднёс меня к воде — горизонтально, как и в тот раз.
— Готова?
— Разумеется, — ехидно ответила я. — Дифферент на корму!
Никогда до этого мне не случалось нырять в ночном море. В вечернем, когда крабы выбираются на валуны и волноломы — да. В утреннем и дневном, просвеченном насквозь сиянием встающего солнца — да. Но погружаться в почти чёрную, почему-то похожую на вязкое желе, воду оказалось намного страшнее, чем я предполагала — особенно с учётом того, что я не могла закрыть глаза. Однако, разумеется, пришлось сдерживаться: если бы Страшила услышал, как я начинаю тихо подвывать от ужаса, мне вряд ли удалось бы убедить его попробовать второй раз, что бы он там мне ни обещал.