А ещё начинает активнее синтезироваться белок BDNF, нейротрофический фактор мозга, благодаря которому нейроны вообще развиваются: но чтобы нам это пригодилось, хорошо бы моё предположение по поводу слёз оказалось верным…
— Дина, — сказал Страшила с юмором, — никогда не думал, что сам буду просить тебя плакать…
— Это я легко, — объявила я. — Погоди, войду в нужное состояние.
Я вообще боялась, что моя упрямая сущность именно сейчас упрётся рогом, решит изображать бодрость и веселье, и придётся её переламывать рефреймингом. Но мне по факту даже не понадобилось особенно усердствовать. Я просто словно бы отпустила внутри себя какой-то демпфер, который заставлял меня держаться и шутить; а потом, пристально глядя в блестящие глаза Страшилы, представила, что предположение моё ошибочно, слёзы у меня на самом деле солёные, и он всё-таки умрёт здесь от жажды…
— Только не примёрзни к железу языком, — предупредила я, видя, как он жадно смотрит на воду. — А то будет… одно лечим, другое калечим. Не знаю, до какой степени охладился клинок, температуру-то я не чувствую. Но по тебе вижу, что на улице не сильно жарко, а конденсат образовался. Тут, конечно, высокая влажность, так что температура точки росы должна быть выше, и всё равно осторожнее.
— Примёрзнуть-то вряд ли… — хмыкнул мой боец, но, решив не рисковать языком, медленно провёл по стали рукой, собирая капли, и осторожно втянул губами воду с ладони.
— «Ограниченный бровью, взгляд на холодный предмет, на кусок металла, лютей самого металла — дабы не пришлось его с кровью отдирать от предмета. Как знать, не так ли озирал свой труд в день восьмой и после бог», — продекламировала я в ритме рэпа. — Ну как?
— Плачь ещё, — решительно повелел Страшила и облизнулся.
Я не заставила просить себя дважды.
— Скажи что-нибудь жалостливое, — потребовала я через некоторое время. — Что мы умрём, например. А то мне от вида твоей блаженной морды расхочется плакать.
Страшила странно улыбнулся.
— Знаешь, — сказал он тихо, — мне вот сейчас захотелось жить. Именно сейчас… как никогда раньше.
— Это всё мои животворящие слёзы, они тебя наконец-то привели в разум, — ехидно отозвалась я, чувствуя, как у меня словно бы оборвалось что-то внутри из-за его слов; может, он просто хороший психолог и этого-то и добивался, я же сама просила чего-то жалостливого? — Надо тебя регулярно так поить, может, станешь нормальным человеком. Жалко, раньше не додумалась, давно бы уже из монастыря своего сбежал. Вместе с Августинчиком.
При одной мысли об этом мальчике у меня заново заледенела душа.
— Можешь успокаиваться, — милостиво дозволил наконец Страшила и благодарно улыбнулся. — А помнишь, ты жалела, что плачешь не жемчугом?
— А ты меня ещё назвал питьевым фонтанчиком, — подтвердила я. — Как в воду глядел, извини за каламбур!
— Я просто подумал тогда, что, если б у тебя вместо слёз и впрямь был жемчуг, от тебя был бы хоть какой-нибудь толк, — покаялся Страшила. — Стыдно сейчас вспоминать.
— Мне вот стыдно вспоминать, как меня понесло в какое-то мироточение вместо ответа на твой здравый вопрос, как это сталь может плакать, — проворчала я. — А если б я реально плакала жемчугами, мы бы тут не оказались: давно б уже разбогатели, ушли из ордена и построили себе личный дворец, а богемщики были б у нас на посылках. Ну а владычицей морскою я, как видишь, и без жемчугов стала.
Мы посмеялись над этой, в общем-то, совсем не смешной шуткой.
— Боец, а не помнишь, клинок когда-нибудь нагревался? Может, тоже в каком-то моём определённом душевном состоянии?
— Нет, — отозвался Страшила, подумав. — Либо я просто не чувствовал.
— Вот и исследуем сейчас, — объявила я. — Времени у нас всё равно навалом. Клади ладонь на рикассо и проверяй; для чистоты эксперимента я не буду говорить, что именно делаю.
— Ты только не заржавей, — сказал Страшила виновато. — Масло-то я с тебя стёр подчистую. А тут повсюду вода.
«Причём солёная, — трезво подумала я. — Самая что ни на есть опасная в плане коррозии».