— Чтобы я, меч от духа святого, боялась какой-то ржавчины? — хмыкнула я вслух. — Три раза ха-ха! Нам не страшен серый волк, серый волк! В крайнем случае заполируешь, как выберемся отсюда.
Я пробовала молиться, веселиться, злиться, бояться, решать в уме логические задачки; но что бы я ни делала — теплее, со слов Страшилы, клинок становился только непосредственно от ладони.
— Жаль, — резюмировала я с сожалением, — значит, рыбку на мне не зажаришь.
И согреть Страшилу я тоже не смогу. Но всё равно настроение у меня резко улучшилось. Пролетела б ещё над нашими головами птица, свидетельствуя, что земля близко… И тут образ птицы словно бы замкнул в моей памяти какие-то контакты: я вспомнила картину Редько «На земле мурманской» и наконец сообразила — или решила, что сообразила, — что это за сияние.
— Боец, а какое сегодня число?
Страшила задумался.
— Выходит, что четырнадцатое третьего зимнего, — сказал он после паузы. — Августин погиб двенадцатого.
— Четырнадцатое третьего зимнего, — повторила я. — Вообще теоретически полярные ночи и должны наблюдаться зимой. В северном полушарии, по крайней мере. Тогда я думаю, что мы действительно плыли на юг, и это сияние там — от солнца. Если представить, как по планете скользит световое пятно от солнца, получается, что оно от нас южнее — и сюда не доходит, но мы видим его отблеск. И оно должно пройти от юго-востока к юго-западу, если смотреть отсюда. Логично?
— Логично, Дина, — ласково улыбнулся мне Страшила. — Ты умница.
— Вот и я думаю, что логично. Что ж, значит, обойдёмся без солнца. В конце концов, ему тоже надо отдохнуть. Солнце, забудь обо всём, я отменю все метеосводки; хочешь, мы просто выпьем вдвоём самой обычной палёной водки?.. пьём?..
Страшила, конечно, не знал оригинала и поэтому не мог в полной мере оценить моей юмористической доработки песни Флёр, но всё равно развеселился.
— Давай-ка я ещё попробую, — сказал он и осторожно, чтобы мы не перевернулись, сел.
Я обрадовалась, что он сам проявил инициативу. Видать, и впрямь жить захотелось!
— Нет у самурая лучшего пути, чем в закат на лодке вёслами грести! Только не перетруждайся, давай понемногу с частыми передышками.
Страшила не стал спорить.
— Зачитаю тебе Руми, — сказала я, чтобы немного отвлечь и его, и себя. — Однажды на корабль грамматик сел учёный, и кормчего спросил сей муж самовлюблённый: «Читал ты синтаксис?» — «Нет», — кормчий отвечал. «Полжизни жил ты зря!» — учёный муж сказал. Обижен тяжело был кормчий тот достойный, но только промолчал и вид хранил спокойный. Тут ветер налетел — как горы, волны взрыл; и кормчий бледного грамматика спросил: «Учился плавать ты?»
Мой боец фыркнул. Судя по всему, он решил, что это уже финал истории; я, со своей стороны, сделала мхатовскую паузу, желая использовать ресурс стихотворения по максимуму.
— Тот в трепете великом сказал: «Нет, о мудрец совета, добрый ликом». «Увы, учёный муж! — промолвил мореход. — Ты зря потратил жизнь: корабль ко дну идёт».
Страшила усмехнулся, сверкнув бледной полоской зубов.
— По факту — я тоже — зря потратил, — сказал он с паузами, чтобы не сбиваться с ритма, но абсолютно спокойно и без горечи. — Знал бы — учился бы плавать. Хоть в том же акведуке, купались же там некоторые.
«Знала бы я…» — подумала я. И от этой мысли мне стало тошно: значит, если бы мне точно было известно, что с нами произойдёт, то я бы приложила больше усилий, чтобы мотивировать Страшилу уйти из монастыря. В идеале — с Августинчиком… Значит — я сделала не всё, что от меня зависело…
— Да в акведуке-то особо и не поплаваешь, — проворчала я вслух. — Вещь, конечно, хорошая, вода для питья и хозяйственных нужд всегда рядом, но плавать лучше учиться в нормальном водоёме или хоть в бассейне.
— Чего нет, того нет, — философски отозвался Страшила.
— Расскажу тебе одну историю. Про подлодку К-159. Служила она нам с шестьдесят третьего года, с восемьдесят девятого ждала утилизации, и в две тысячи третьем — дождалась. Для этого лодку потащили на буксире в Снежногорск. К ней прикрепили четыре понтона, а поскольку они были старые и негерметичные, то в лодку посадили десять человек, чтобы они подкачивали в них воздух. Из лодки, к слову, к тому времени уже всё выдрали, в ней ни света не было, ни обогрева — ничего. И выбрали для этого день, когда в Баренцевом море ожидался шторм. Спасжилеты у экипажа были, а вот термогидрокостюмы — нет; а вода градуса два по Цельсию — ледяная, короче. Значит, плывут они, шторм усиливается; просят переждать его на мелководье, им с берега велят следовать дальше. Море уже бушует, два понтона сорвало, в лодку хлещет вода, всем на берегу на это наплевать. На буксире уже предлагают посадить подлодку на мель и потом снять, когда шторм утихнет: нельзя. И донельзякались до того, что волны стали пять баллов, и катера уже не могли приблизиться к лодке. Думали послать вертолёт для спасения экипажа — без разрешения командующего флотом нельзя. Причём командующий-то туда вроде как даже приехал, адмирал Сучков. И только когда лодка уже уходила на дно, экипаж начал её покидать. Успели трое: один ударился, прыгая с рубочного люка, и его, видимо, ещё и побило об лодку волнами; другой погиб от переохлаждения; третьему повезло, его относительно быстро подобрали. Остальные выбраться не успели. А когда эта несчастная подлодка уже минут двадцать как лежала на дне морском, выслали вертолёт.