— А это ты к чему? — тихо спросил Страшила, не переставая грести.
— Да просто вспомнилось. К тому, что если уж ты находишься в армии, то должен знать, что начальству на тебя всегда наплевать. И сам должен купить себе термогидрокостюм, если тебя отправили без него в Баренцево море в шторм. И забить на вверенный тебе металлолом, жизнь важнее, а ведь они до последнего пытались его спасти! — я умолкла, чувствуя, что сейчас снова расплачусь. — Просто обидно за них, потому что этих товарищей ничем не наградили и не отметили, наплевав на то, сколько они боролись за дырявый хлам на дырявых понтонах. А поскольку погибло всего девять человек, а не сто восемнадцать, как на «Курске», то никто об этом особо и не знает. Хотя эта трагедия не в пример более возмутительна именно тем, что её можно было избежать на раз-два.
Страшила молчал.
Я рассказала эту историю без скрытого смысла, просто пришлось к слову, но прозвучало так, словно у меня было намерение упрекнуть моего бойца в непредусмотрительности. Хотя вообще-то, если уж на то пошло, упрекать следовало меня. В конце концов, о тех же «чёрных лебедях» Талеба Страшила знал только с моих слов… а я, хоть и читала много по теме и пыталась применять анализ в реальной жизни, всё равно оказалась неподготовленной. Я вспомнила классический пример про индюшек, которых откармливают весь год, укрепляя их в убеждении, что люди заботятся об их благе; и только накануне Дня благодарения у птиц появляется повод запоздало пересмотреть свои убеждения. Однако ведь двух-то индюшек торжественно милует президент США. Вот мы сейчас и бьёмся, чтобы стать этими двумя везунчиками. Даже уже, пожалуй, слишком долго бьёмся…
— Давай-ка передохни, — распорядилась я, и Страшила не стал спорить.
Какое-то время мы слушали безмолвие. Потом мне надоело лежать молча, и я монотонно запела, специально гнусавя:
— Ты нас, о боже, покидаешь, чтоб нашу силу испытать! А после сам же осеняешь небесной милостью тех, кто умел страдать!
Я картавила безжалостно и беспощадно, и Страшила не смог не рассмеяться.
— О, счастлив тот, кому дана отрада — надежда выбраться из непроглядной тьмы! — вдохновенно продекламировала я. — Что нужно нам — того не знаем мы, что знаем мы — того для нас не надо. Но перестань: не будем отравлять прекрасный этот час печальными речами. Взгляни: уж солнце стало озарять сады и хижины прощальными лучами: оно заходит там, скрываяся вдали, и пробуждает жизнь иного края. О, дайте крылья мне, чтоб улететь с земли и мчаться вслед за ним, в пути не уставая! И я увидел бы в сиянии лучей у ног моих весь мир: и спящие долины, и блеском золотым горящие вершины, и реку в золоте, и в серебре ручей. Ущелья диких гор с высокими хребтами стеснить бы не могли стремления души: предстали бы моря, заснувшие в тиши, пред изумлёнными очами. Вот солнце скрылось, но в душе больной растёт опять могучее желанье лететь за ним и пить его сиянье, ночь видеть позади — и день передо мной, и небо в вышине, и волны под ногами.
Прекрасная мечта, но день уже погас.
— Вряд ли мы из этой тьмы непроглядной выберемся, — тихо сказал Страшила и вздохнул. — Видишь, Дина… сломали мне крылья.
— Загубили душу мне, отобрали волю, а теперь порвали серебряные струны! — подхватила я, изображая хрип Высоцкого. — Зришь в корень, боец: в том и цель этих скотов — отобрать волю к сопротивлению, чтоб человек сам подставил горлышко безликой твари с косой. Вот только об нас с тобой она зубки пообломает.