Я съязвила про себя, что, значит, справлюсь женственностью. Интересно, тут тоже магия трёх искушений, или ещё что-то будет?
Вообще я уже морально готовила себя, что магистр сейчас выпустит из клетки и располовинит мною какого-то несчастного мышонка, или поместит меня в террариум со змеями, скорпионами, пауками, крысами и сколопендрами, или организует что-то действительно мерзкое в стиле Форта Боярд — что организовала бы я, если бы мне нужно было добиться от кого-то выраженной реакции. Так что я даже немного удивилась, когда магистр просто протёр меня знакомой шёлковой тряпочкой, скомкал её вместе со снятыми перчатками, кинул всё это в угол и со вздохом сделал отметку в какой-то огромной ведомости. Судя по короткому движению его руки, он поставил минус. Я внутренне возликовала. Обычно-то я радовалась, когда мне в зачётных ведомостях ставили плюсик (ну или писали «зачёт»), но на Покрове всё было не как у людей. «Это скорее как тест на ВИЧ, когда радуешься отрицательному результату», — сострила я про себя. Эх, полистать бы эту самую ведомость, есть ли там плюсики!
Магистр устало посмотрел сквозь меня и, не сказав больше ни слова, вышел. Я ему даже посочувствовала: сколько тут этих воинов-монахов, каждому надо провести инициацию, и всякий раз изволь вот так заморачиваться с мечом. У всех трудящихся, как говорится, два выхoдных дня, а великие магистры, как цари, рабoтают без выхoдных, и рабoчий день у них ненoрмирoванный. Зато куртка красивая, я бы от такой тоже не отказалась.
В алтаре я была только в глубоком младенчестве, когда какой-то сельский священник, зачем-то заносивший туда мальчиков после причастия, случайно занёс и меня. И вообще-то я представляла себе алтари иначе, но это точно был он, потому что над обеими дверями, расположенными друг напротив друга, висели надписи: «Из алтаря реликвии не выносить». Частично это помещение напоминало точку на радиорынке или гараж автолюбителя: с одной стороны громоздились ящики с какими-то металлическими катушками, спиралями, мотками проволоки; шкаф рядом с ними был заполнен большими флаконами с непонятными жидкостями, на них не было ярлычков, хотя чисто по цвету жидкости различались. И всё же, как сказал бы Саша Савельев, здесь было что пограбить: с другой стороны вдоль стены тянулись стеллажи с многочисленными странными штуковинами, которые даже на вид были дорогими и старинными. Какие-то золочёные резные мечи, огромная книга в великолепнейшем переплёте; некая прелестная штука, до боли похожая на Небрский диск; грудки кабошонов звёздчатых рубинов и синих авантюринов (или обычного стекла с металлическими опилками?); и ещё масса всего интересного. Особенно запала мне в душу местная коллекция светильничков: чашечка зубастого цветка с фитилём вместо пестика; эффектно выгнувшаяся на хвосте рыба, которая должна была словно бы выдыхать огонь; фигурка человека в мантии, у которого фитиль был вместо головы… Вот их я бы отсюда с удовольствием вынесла, причём безвозвратно!
Тут я отметила про себя, что надпись сделана на русском, а не на латинском языке, хотя последний здесь тоже знают, и чуть не рассмеялась вслух: мне вспомнились анекдоты родных сатириков о том, как они встречали за рубежом одинокие таблички «Руками не трогать», рассчитанные именно на русскоязычных туристов. А хорошо, что этот мужик, похожий на Хаммаршёльда, обращался ко мне по-русски: коли б на латыни или, паче чаяния, на шведском, вот бы сейчас помирала от любопытства, что именно он говорил.
Потом я заметила потемневшую картину, на которой была изображена мёртвая чёрно-белая собака с торчавшим в груди ножом. Таланта и трудолюбия у неизвестного художника было не отнять: мелкий сложный узор на серебряной сканной рукоятке ножа он выписал с невероятной скрупулёзностью, и собака его, с мёртвой оскаленной пастью, смотрелась до ужаса реалистично. Я не поняла смысла картины, но по сути это и был подлинный натюрморт, natura morte. Он напомнил мне ранние работы Люсьена Фрейда; вообще-то мне у него нравился только портрет королевы Елизаветы: я считала его шедевром и одно время даже хотела распечатать и повесить на стену, но бабушка прознала об этом намерении и предупредила, что её инфаркт будет на моей совести.
Тут вернулся «Хаммаршёльд» и подверг страшной опасности моё честное слово сохранять молчание. На голове у него красовалась корона с лучиками, примерно как у статуи Свободы; её сделали из какого-то чёрного металла и когда-то давно покрыли позолотой, остатки которой ещё виднелись местами, как странная патина. Лучики на магистре смотрелись настолько мило и забавно, что я чуть не завибрировала от смеха, но кое-как совладала с собой, вызвав в памяти некоторые фотоснимки из игиловского интернет-журнала Dabiq. Может, эту корону надевают именно для того, чтобы выявлять поющие мечи по истерическому хохоту, как ещё один тест?