— Это я-то чего-то не знаю? Три раза ха-ха!
— Дина, — прошелестел Страшила. — Я не могу тебя убить. Я не верю, что после смерти что-то есть.
Драгоценные секунды утекали.
— Да это никакое не убийство, ты что, издеваешься? — взвыла я. — Убить можно живое существо, а я — кусок железа, присмотрись, если до сих пор не заметил! У меня ни обмена веществ, ни гомеостаза… я даже самовоспроизвестись здесь не могу! А ты — можешь! Женишься и назовёшь дочку в мою честь. Идёт?
— Знаешь, — сказал Страшила, по-прежнему не шевелясь, — у нас многие, погибая, намеренно ломают меч… чтобы он точно не достался никому другому, чтобы больше никто не мог к нему прикоснуться как носитель… Но я хочу, чтобы ты жила. Это как с теми шаблонами… что-то правильно, а что-то только кажется правильным. Дай мне хоть что-то сделать правильно.
— Да ты не умеешь принимать правильные решения! — заорала я. — Поэтому ты должен слушать меня! А я тебе говорю, что мне не нужна твоя дурацкая жертва, я её не принимаю, я не стану тут жить без тебя, мне ваш проклятый Покров вообще нахрен не сдался! Я не от мира сего в буквальном смысле слова, ты, блин, единственная ниточка, которая меня тут удерживает! Я всё равно потребую, чтобы меня переломили и вернули домой, ты просто впустую потратишь жизнь, как в игре, а другой не дадут! Брось свой тупой героизм, он не нужен, он бесполезен, он вреден сейчас!
Страшила открыл глаза и посмотрел на меня с жалостью. И по-прежнему не пошевелился.
— Я хочу кое-что тебе рассказать, — произнесла я и ощутила, как к несуществующему горлу подкатил комок. — У меня был братик. Чудесный младший братик. Я никогда никого в целом свете не любила так, как его. Вообще никого, даже родителей! А потом его сбила машина в двенадцать лет. И это — то, что я не могу изменить! Никак, ничем, никакими усилиями! — я чувствовала, что уже плачу, как всегда, когда позволяла себе хоть чуть-чуть задумываться об этом. — Да я всё на свете отдала бы, чтобы видеть, как он растёт и взрослеет, чтобы только знать это! И когда я смотрю на тебя, у меня происходит перенос, потому что он тоже был застенчивый и добрый, и он один любил меня просто так, вообще ни за что! И он слушал меня так же, как ты, ему всё, всё было интересно! Если бы я могла вернуть его, хоть чем, хоть как-то, ты думаешь, я бы этого не сделала? Да я бы всю Землю разрушила до основания, и ничего у меня в душе бы не дрогнуло! И я перед ним чувствую вину, как будто это я придумывала правила этой дурацкой игры! И если я проиграю тебя, то как будто бы проиграю и его жизнь снова, а я не могу этого допустить, понимаешь? Ломай, дурачок, ломай и грейся, ты ради меня должен выжить, я хочу смотреть в небо и думать, что ты где-то там остался жив, что хоть тебя я смогла спасти!
Страшила нерешительно приподнялся и с усилием взялся за рукоять. Я видела, что он колеблется и не может решиться. Наконец он зажмурился и сжал рукоять сильнее — и отпустил.
— Не могу, — сказал он чуть слышно. — Прости.
— Вот не прощу, потому что ты снова взялся за своё, чтобы все наши усилия — насмарку! Зачем мы гребли, зачем боролись с волнами и льдами — чтобы ты насмерть замёрз по собственной дурости на твёрдой земле? Со мной ничего страшного не случится, я не этому миру принадлежу, я железка, в этом-то моя прелесть! Может, дух святой меня тебе и подарил-то, чтобы ты меня сейчас сломал и организовал искрами костёрчик! Многоходовочка, а? Так что приказываю отставить антимонии! Ну соберись же ты, тряпка, мнёшься, как баба, смотреть противно!
Страшила смотрел на меня с болью, а на последних словах вдруг улыбнулся. Радужки у него были необычайно, до прозрачности, светлые, и от мысли, что из-за каких-то дурацких психологических блоков моего бойца эти глаза скоро будут принадлежать трупу, я совсем потеряла контроль над собой.
— Пацан с нимбом! — закричала я вне себя. — Ну шарахни ты молнией в ёлку перед нами, мать твою стерву! Ну где твои громы и молнии, когда они нужны? Сатана, черти б тебя драли, кинь нам из ада уголёк, можешь душу мою забрать за это, если отыщешь! Никогда вас нет, никогда до вас не докричишься, когда нужна помощь! Ненавижу вас всех, равнодушные, инертные мрази, паразиты, симулякры, жирующие на бездумной людской вере, будьте вы все прокляты! Чтоб вы сдохли все, покрылись забвением, чтоб о вас никто никогда даже с презрением бы не вспомнил!
— Дина, не надо.
— Ты вообще молчи, предатель! Ты родителей своих сейчас предаёшь, которые хотели бы, чтобы ты был жив, здоров и счастлив! И меня, все мои усилия! Зачем я столько билась, чтобы сохранить твою жизнь, которая тебе не дорога? А ты ещё и лгал мне в лодке, что тебе наконец-то по-настоящему хочется жить! Вижу я, как тебе хочется!