— Сейчас, — пообещал Страшила и снова закрыл глаза.
— Не «сейчас», а действуй! Что мне, инфразвук на тебе использовать?! Может, ты сможешь снять само навершие? Или отломить эту чёртову дужку, которая для захвата клинка соперника, потом приварим обратно? Покачать её с силой туда-сюда — рано или поздно отвалится! Боец, ну давай поактивнее!
Страшила не пошевелился; голова у него была откинута назад, так что между абсолютно бесцветных губ виднелись зубы. Я замерла, в ужасе прислушиваясь: он дышал, но тихо-тихо, почти не выдыхая облачка пара, и я предположила, что он потерял сознание.
Минут двадцать я без остановки вопила, призывая на помощь и суля неведомым спасителям разные небесные кренделя. Небо молча внимало мне, светясь отвратительной, какой-то кисельной синевой. Тёмно-ржавые, в черноту, ёлки стояли, будто вырезанные из бумаги. Они напоминали мне наёмных убийц, которые прячут за пазухой потайные фонари. Людей поблизости не было: если бы они там оказались, то уж наверное прибежали бы, потому что я кричала так, что чувствовала, как вибрирует клинок.
Я задумалась, не использовать ли и вправду на Страшиле инфразвук, чтобы вызвать в нём чувство паники и заставить двигаться. Останавливало меня то, что он может направиться не вдоль лыжни, к человеческому жилью, а в лес; и если на трассе всё же появятся люди, то им придётся ещё и искать моего бойца, на что могут уйти последние минуты его жизни. Да и сколько он вообще так пройдёт, прежде чем упадёт прямо в снег, который мигом вытянет из него остатки тепла?
Я помнила про феномен парадоксального раздевания, когда из-за расширившихся в последнем усилии сосудов переохладившемуся человеку становится жарко, и он начинает срывать с себя одежду, окончательно лишая себя шансов выжить. Я соображала, применить ли инфразвук, если вдруг такое произойдёт со Страшилой: не лишу ли я его шансов выжить своей активностью — или, напротив, её отсутствием; и мне было до ужаса страшно, что я сделаю по незнанию неверный выбор и погублю моего бойца.
Но он не шевелился.
Я прислушалась: было очень тихо. Мягкая ватная тишина словно бы накрыла лес одеялом с головой.
— Я всю жизнь делала чудеса для других, когда была такая возможность, — сказала я с отчаянием. — Ну сделайте для меня маленькое чудо, приведите сюда кого-нибудь. Или верните мне моё человеческое тело и дайте мою USB-зажигалку с полным зарядом. Я не прошу о подарке или милостыне: допустим, это будет кредит, я согласна платить проценты. Вы рэкетиры, сила на вашей стороне. Ради чего-то же вы меня сюда притащили? Не для того же, чтобы я научилась паре фехтовальных приёмов? Что это за дурацкая игра, объясните хотя бы, что от меня требуется? Что, чёрт возьми, поверить в духа святого? уверовать в учение Христа? принять ислам? Я поверю хоть в Джибриля с пастафарианским дуршлагом на голове!
Я вдруг с леденящим ужасом вспомнила, как магистр точно так же, понимая всю тщетность своих усилий, видя впереди только смерть, шептал, что ему нужно чудо; и я могла ему помочь, могла его спасти, если бы не промолчала, опасаясь за свою жизнь, хотя моё существование здесь может называться жизнью лишь с очень большой натяжкой. Как я вообще осмелилась не ответить, не помочь человеку, вставшему от отчаяния на колени? И если уж мне не хватило мужества рискнуть собой, то должно было хватить ума, которым я так кичусь, чтобы одёрнуть Страшилу на высокой частоте и не дать ему отпустить Катаракту из комнаты, не разобравшись, что у него случилось, что ему нужно!..
А сейчас — к кому я обращаюсь, от кого жду помощи? Человек — от рождения и до гроба один; надо было делать правильный выбор раньше, когда от меня что-то зависело…
Я никогда ещё так остро не ощущала свою беспомощность. Можно было кричать, молиться, давать обеты — и всё это гасилось бы равнодушным одеялом тишины. Рядом со мной умирал, засыпая от холода, самый дорогой мне на Покрове человек, а я ничего не могла сделать. А второй самый дорогой мне здесь человек уже был мёртв. Почему все вокруг меня умирают, почему я не могу защитить никого, кроме себя?
В синем темнеющем киселе начали зажигаться звёзды.
— Маленький мой, прости меня, — произнесла я и ужаснулась своему безжизненному голосу. — За то, что не уговорила тебя уйти с Августинчиком из монастыря. И что не успела сделать из тебя нормального человека, который бы ценил свою жизнь превыше всего. И что попросила тебя тогда грести. Это было логично, так мне казалось. Ты знаешь, что я хотела, как лучше, я не могла предугадать эту льдину. Но если бы ты тогда не потратил столько сил, возможно, сейчас бы смог выбраться.