А что делать, если я не могу смириться со смертью, не могу признать, что проиграла ей?
Но допустим, я доберусь до здешнего боженьки, поубивав богему и наверняка ещё кучу воинов-монахов, таких же упрямых, как Страшила и те двое бритоголовых, которых я так и не смогла переубедить в подвале. Я помнила, до чего этот пацанёнок объективно слабенький и замученный: его, кажется, щелчком убить можно. Что, если окажется, что он сможет воскресить Страшилу, только если умрёт при этом сам? Ведь поведение богемщиков на трибунале ярко свидетельствовало, что их ручной боженька творит чудеса не просто так: они расходовали его умения достаточно экономно и даже верифицировать мои слова насчёт непреложного обета решили не сразу. Странно, конечно, что нас не пристукнули на месте, а выкинули в Озеро смерти; ну, видимо, нуль-транспортировка — не очень сложный процесс. Ну или богемщики настолько хотели поиздеваться над нами, что сочли подобные траты оправданными. Не собственную же жизнь сжигаешь на свечке.
И что мне теперь, требовать от этого ребёнка, которого и так обидела судьба, пожертвовать собой ради того, чтобы вернуть к жизни Страшилу? Принести в жертву как минимум одного ради того, чтобы воскресить другого?
Я видела, что проиграла. И если я откажусь признавать очевидное и продолжу упорствовать, это лишь увеличит количество жертв.
— Радуйся, безглазая, безносая, глухая ряженая тварь! — в ярости закричала я во всю силу своего голоса. — Ликуй, пляши, смейся, недолго тебе осталось! Радуйся, что хомо сапиенс ещё не наигрался в войнушки и в упор не видит своего истинного врага! радуйся, потому что когда он его увидит, кончится твоя пирушка! будешь побираться среди одноклеточных и Лазаря петь! Ненавижу тебя, аннигилятор личности! будь ты проклята вместе со всеми, кто служит тебе! Сегодня ты победила, признаю! победила, победила, довольна? мне легче было б самой умереть, чем смириться с этим! Боец, ну что ж ты меня не послуша-ал?!
Я кричала уже без слов, заставляя себя удерживаться на высокой частоте, не слышной обычному уху, чтобы не напугать вконец местных жителей и заодно лишний раз не позориться перед ними своим визгом.
Какой дурак наплёл, что от крика становится легче?
Страшила лежал неподвижно.
— Ну должен же быть какой-то способ тебя вернуть, — заскулила я, чувствуя, что слёзы неудержимо текут по лезвию. — Нельзя безвозвратно умирать в мире, где у мальчика над головой светится нимб. Почему всех хороших людей на вашем Покрове забирает смерть? Цифру, Августинчика, Катаракту, теперь вот тебя. Но ты-то зачем сам пошёл ей навстречу, маленький мой, почему не выкупил свою жизнь куском железа? Что же ты наделал, дурачок, как мне теперь это исправить?
☆ ☆ ☆
Я не знала точно, сколько прошло времени, прежде чем вернулся клочкастый староста, которого я продолжала так называть, — в одиночестве.
— Привет, мужик, — вяло поздоровалась я на всякий случай. — Скажи мне, что у вас принято делать с трупами? Суп варить, как в их придурочном ордене?
Староста, судя по взгляду, расценивал этот обычай точно так же, как и я; мёртвых же здесь было принято сжигать. Будь моя воля, для себя я бы тоже выбрала кремацию, но родители, мои единственные душеприказчики, очень разозлились, когда я высказала им это пожелание, и мама в своих лучших традициях припечатала: «Всё будет, как я скажу, а я хочу, чтобы тебя похоронили по христианскому обряду». «Ладно, — покладисто согласилась я, рассудив, что мне-то будет всё равно, — лишь бы вам нравилось. Только мумию из меня, как из Ленина, не делайте, это дорого».
— Мудро, а то ещё трупным ядом отравились бы, — мрачно одобрила я. — Живёте вы, вижу, небогато, так что разрешаю вам забрать куртку и сапоги как компенсацию за причинённые неудобства. Нам они всё равно не понадобятся.
— Это не нужно, — заверил меня староста. — У нас так не принято.