Да если бы я знала, что всё так обернётся, то вообще ни слова не сказала бы Страшиле… Или уж позаботилась, чтоб он меня возненавидел и переломил бы с чувством облегчения, чтоб опека моя ему опостылела…
А ведь возможно, меня и вовсе не требовалось переламывать…
В сенях раздались тяжёлые шаги, и в комнату настороженно заглянул тот самый рыжебородый, который чуть не помер от изнеможения, делая двухдневному трупу сердечно-лёгочную реанимацию.
— Не нужно ли вам чего?
Вовремя он пришёл: мне и впрямь надо было кое-что проверить. Я догадывалась, каким окажется результат и что он будет для меня значить, но решила, что выпью эту чашу до дна.
— Нужно, — сказала я. — Ты ведь тут самый сильный, правильно я понимаю? Вот и хорошо… Иди-ка поближе… Я хочу, чтобы ты сейчас прямо руками, без инструментов, попробовал отломить дужку для захвата клинка соперника, которая у моей рукояти. Любую из них. Давай.
Рыжебороденький явно растерялся.
— Так нельзя, — возразил он наконец. — В тебе нет ничего лишнего… эти дужки тоже важны…
— Мне лучше знать, что со мной можно делать, а что нельзя.
— Да он не просто сможет! — вмешался клочкастый староста. — Это невозможно сделать без инструментов!
— В Цюрихе есть металлический макет Гроссмюнстера, — сказала я. — «Перечница и солонка», а с другой стороны тонкий шпиль. И вот этот шпиль из литого металла какой-то турист погнул, говорят, что голыми руками. Хотя я лично его трогала и тоже сочла бы это невозможным. Давай, рыжий, если сделаешь, вынесу тебе благодарность с занесением в личное дело.
Рыжебородый подошёл ко мне вплотную и присел на корточки, так что я видела крошки в его бороде.
— Дитя, — сочувственно сказал он, — одумайся, не нужно этого делать. Всегда больно, когда гибнет близкий, но ты не воскресишь его тем, что будешь ломать себя.
Я вдруг поняла, как он расценил мою просьбу, и не смогла сдержать смеха.
— Нет, мужик, — сказала я сквозь хохот, — нет, это не то, что ты думаешь… я пока не склонна к бесцельному селфхарму… Это эксперимент, для меня очень важный. Я хочу точно знать, возможно ли отломить эту дужку голыми руками.
— Ведь тебе будет больно.
— Не знала, что у мечей есть нервная система, — отрезала я. — Какого чёрта ты вообще со мной споришь, ты слушать меня должен беспрекословно? Партия сказала — комсомол ответил «есть!»
Рыжебородый неохотно взялся за рукоять, потом, примерившись, упёрся вместо этого ладонью в рикассо, прижимая меня к столу, а другой рукой взялся за дужку. Меня внутренне передёрнуло, настолько я отвыкла от чужих прикосновений; ничего, потерплю.
Мужик и вправду был сильным, но с первого раза моя сталь ему не поддалась; он покрепче придавил клинок предплечьем, начал шатать дужку туда-сюда, засопев с натугой, и наконец сломил её.
Я честно не знала, больно ли это было само по себе; когда дужка хрустнула, меня оглушила такая невыносимая душевная боль, такое страшное чувство вины и осознание своей безграничной тупости, что я словно бы ослепла на несколько мгновений.
Я зациклилась тогда в лесу на решении, которое посчитала единственно возможным из оставшихся, и это-то и погубило моего бойца. Если бы я не спорила с ним впустую, не уговаривала его переломить меня, тратя драгоценные минуты, а продолжила искать варианты, то дошла бы до альтернативы с дужкой раньше, когда Страшила ещё не потерял сознание. Конечно, он ослаб к тому времени, но на это его сил должно было хватить… отжимался же он всегда на одной руке без особых усилий… жить захочешь, и не то сделаешь… а он ведь хотел жить…
Я обязана была понимать, что мне всё равно не удастся убедить его сломать сам клинок… для этого не надо быть докой в профайлинге, я же знала, какой он идейный… Мальчик мой, зачем, зачем ты меня нашёл себе на горе? Что же ты сделал с собой, маленький, и ради кого, ради старого ржавого ножика?
— Это была первая часть Мерлезонского балета, — сказала я мёртвым голосом. — А теперь, рыжий, хренакни-ка мною по этой дужке. Так, чтоб искры посыпались.