Я всегда называла разум искрой божией (не имея, конечно, в виду это убогое чучело в нимбом), вот только я-то, судя по всему, не разумное существо, а только его личинка, и такой недоразвитый разум, как у меня, — это кара небесная: всё понимает, но поздно. Нормальные ослы живут счастливо, ничего не замечая; а я — осёл, который осознаёт свои ошибки, когда их уже нельзя исправить и остаётся лишь заливаться слезами.
«Но ведь здесь не только моя вина, ну объективно, — подумала я с бессильной яростью. — Я дура, я не спорю, не отрицаю, вот только я никогда не хотела, чтобы всё так обернулось, у меня не было злого умысла! И я знаю, знаю, у кого он был, этот центральный с его дружками и не скрывали своих мотивов!»
Я вспомнила, как Страшила в лодке, не в силах заставить себя переломить меня (теперь я точно знала это), просил проклинать его, возложить всю ответственность именно на него. Вспомнил ведь и задачку ту моральную про распутную баронессу; кто виноват в её смерти: маньяк, убивший её, или она, ступившая на мост к маньяку? Всегда я считала, что у баронессы должна была быть голова на плечах; вот только снимать ответственность с маньяка можно, лишь если ты полностью отказываешь ему в свободе выбора. А если он сознавал, что делает, то для него и статья в Уголовном кодексе есть. И богемщики-то отлично понимали, что делают и с какими последствиями, в невменяемые я бы их не записала. Хотела б я почувствовать, как так можно — творить зло чисто ради зла, просто чтоб понимать, как мозги у этих тварей работают…
«Ничего: недолго вам осталось, — поклялась я себе в бешенстве. — Вы тоже допустили очень крупную ошибку: вы меня не сломали… Как там вздыхал Дженкинс у Саймака, запустив хомо сапиенсов в мир нечисти: боже, помоги гоблинам? Даже бог вам теперь не поможет, золотые мои…»
Если я в любом случае организую на Покрове полномасштабное восстание, может, стоит-таки притащить труп моего бойца под светлые очи боженьки? Вот только я чувствовала, что он меня уже тяготит; я плакала и тосковала по личности Страшилы, а его мёртвое тело лишь напоминало мне, что она безвозвратно утеряна. Я не верила, что эта пародия на бога сможет её вернуть. Ну а если пацан всё же окажется способен на воскрешение умерших, то вряд ли для этого будет непременно нужен разлагающийся труп.
Надо закрыть этот гештальт. Я впервые поняла, почему некоторые люди настаивают на том, чтобы убрать Ленина из мавзолея.
— Староста, — сказала я вслух, стараясь не раздражаться, — не стой тут, как пограничный столб. Иди занимайся костром.
☆ ☆ ☆
Вопреки моим пожеланиям, костёрчик Страшиле сбацали роскошный. Староста осведомился, не нужно ли положить туда и меня — типа на грудь воину по традиции. Я подозревала, что огонь меня всё равно не возьмёт, поэтому отказалась. Так что староста просто держал меня в руках — вероятно, чтобы мне было лучше видно. Очень любезно с его стороны. Как говорится, дайте мне билет в первом ряду на единственное представление кукольного театра.
— Огонь по-обычному зажечь, или ты сама хочешь? — тихо спросил подошедший рыжебородый.
Я тупо смотрела на него несколько мгновений и только потом поняла, что он спрашивает, не хочу ли я повторить опыт с высеканием искр лично из меня.
— Мне всё равно, — сказала я честно. — Разжигайте, как хотите.
В итоге они не стали меня тревожить.
Я меланхолично смотрела на языки пламени и на заострившееся лицо Страшилы, с белыми губами и словно бы аккуратно подстриженными волосами на висках. Мне хотелось спеть, однако на ум не приходило ни одной подходящей песни, а вспоминать мешала странная лень. В сознании, впрочем, бился какой-то невнятный мучительный ритм, и я наконец узнала его, но он оказался не в тему: орать во всю мочь «Похороны панка» при этих печальных людях (а собралось всё поселение: пока они крестились, желая Страшиле ожить, я их довольно хорошо изучила и запомнила) мне показалось святотатством.
— Сапоги всё же жалко, — сказал с сожалением какой-то мужик, стоявший рядом с нами.
И эта обыденная фраза вдруг привела меня в такое странное, необъяснимое бешенство, что мне захотелось растерзать на части человека, произнёсшего её, за то, что он не нашёл для моего бойца других слов. Я сразу возненавидела их всех: за то, что они не подоспели на двое суток раньше, за то, что они делали вид, что им грустно от смерти Страшилы — они же не знали его лично, какого ж чёрта лицемерят? — за то, что они скорее жалели его сапоги и куртку, чем его самого; за то, что они были такие покорные и беспрекословные, как бараны. За то, что они были живы, а Страшила — нет. За то, что они построили своё поселение в какой-то глуши, куда мы не смогли дойти и куда бы я не вывела своего бойца по всем этим лыжням и тропинкам даже инфразвуком… Обезьяна, наугад ударяя по клавишам, не напечатает и тургеневского стихотворения в прозе, не то что четыре тома «Войны и мира»…