Я и сама не вполне понимала, зачем решила сейчас использовать инфразвук. Как будто бы просто потому что могла; все мои ограничители словно бы сгорели, и я смотрела на этих мирных людей, не сделавших мне ничего плохого, слушавшихся меня без возражений, и не чувствовала к ним ни уважения, ни даже жалости.
— Если б дышал я, как люди, я бы просил дышать тело, — медленно протянула я вслух и с мрачной радостью убедилась, что меня никто не услышал; однако сама себя я слышала прекрасно, и звучало это всё довольно мерзко, — если бы знал, что так будет, я бы себя глухим сделал… Создан я был таким — вечным, только та вечность сломалась; не у кого просить и нечего, мне бы лишь тишины малость…
Я не знала точно, до скольки герц умерила частоту своего голоса, но меня вдруг охватило подлинно опьяняющее чувство собственной ничем не ограниченной свободы и безнаказанности. Хотелось вопить, как Палпатину, и непременно на ультранизких частотах: «Абсолютная вла-асть!»; хотелось рушить молнии с небес и раскалывать эту ненавистную мне планету на части. А интересно, смогу ли я организовать инфразвук такой силы, что расколю резонансом весь их проклятый Покров?
«Вот и выясним, — мрачно подумала я. — В конце концов, длина и амплитуда создаваемой мною звуковой волны зависят только от моего желания: устрою вам тут отпевание на славу. Интересно было бы знать, откуда я беру мощность, которую подаю на клинок… Но для того чтобы всё тут расколоть, мне необязательно это знать…»
Первым себя почувствовал плохо «староста». Он стоял, прижав меня к груди скрещёнными руками (я знала, что на Земле так рекомендуют носить автомат при длинных переходах), и вдруг опустился на колени в снег. У мужичка, стоявшего рядом с ним и жалевшего о бесславной гибели сапог Страшилы, сделался какой-то дикий взгляд. Где-то отчаянно лаяли и выли собаки. Я не помнила, видела ли их ранее в этой деревне, но, с другой стороны, наличие собак меня совершенно не интересовало.
— Дайте мне тишины, дайте, — неспешно тянула я финальную арию Люцифера, обводя взглядом стоявших вокруг костра людей, зная, что они меня не слышат напрямую, и отстранённо наблюдая, как они начинают озираться с затравленным выражением в глазах, — звуком я так измотан… Что вы о крике, люди, знаете? крик преисподней — вот он!
Я осеклась от невыносимой душевной боли, когда староста, державший меня, судорожно стиснул клинок прямо руками и, конечно, порезался. Возможно, меня отрезвил сам вид крови, возможно, я вспомнила, как Страшила в отчаянии схватился за клинок, когда мы только оказались в Озере смерти, — как бы то ни было, я замолчала. Меня мутило от того, насколько всё было глупо и бессмысленно. Я не чувствовала от содеянного ни радости, ни даже логичного злорадства: лишь тоску и тошнотворную неловкость перед окружавшими меня ни в чём не повинными людьми. Я поразилась, что не остановилась раньше, и с ужасом подумала: что, если воздействие инфразвука будет иметь и отсроченные последствия? Но нет: вскоре после того как я замолчала, глаза у окружавших меня людей снова сделались нормальными. Некоторые, правда, озирались с растерянностью, однако я запретила себе ощущать по этому поводу угрызения совести.
«От всей души желаю тебе ощутить такой же ужас перед смертью, — мрачно пожелала я центральному. — И чтобы тебе некуда было бежать. А ты, маленький мой… Ты просто слишком хорош для этого мира».
Куртка, конечно, так нормально и не сгорела. Само собой: всё-таки металл, хоть и, как мы выяснили, прескверный. Зря только вещь испортили.
— Доброе сердце было у твоего воина, — с глубоким убеждением сказал староста. — Когда сгорала крода, вся природа слёзы лила. Так тоскливо и горестно было…