Я расхохоталась так, что чуть не раскололась вдоль от резонанса.
— Очень доброе, — лаконично подтвердила я, отсмеявшись. — Крода — это по-вашему костёр для кремации? Да, неплохо сделали, Дарт Вейдер бы задохся от зависти. А скажи мне такую вещь, мужик… — Я чуть не застонала, думая, как сформулировать вопрос наиболее кратко и ясно. — Вот помните, вы нас нашли на лыжне? Если бы мы вышли на неё чуть левее… или правее… могло ли быть так, что мы наткнулись бы на ваш лагерь, ночёвку, поселение, хижину с продуктами или ещё какую-нибудь дрянь?
Я чуть не начала плакать, увидев, как староста напряжённо сдвинул брови, соображая.
— Не могло, — ответил он наконец, покачав головой. — Мы такого и не делаем, всё с собой носим.
— А вы сделайте, — проворчала я. — Чтобы там перекусить можно было и огонь развести. И сами пользоваться будете, и кого другого, может, спасёте.
— Антиреспубликанцы разграбят, — впервые возразил мне староста, грустно сдвинув брови.
Я заинтересованно сфокусировала на нём взгляд и навострила воображаемые уши.
— Ладно, мужик, я пока последнее своё распоряжение отменяю. Знаешь, не обижайся: ты хороший человек, но есть кто-то потолковее тебя?
— Соболь, — убеждённо ответил староста. — Он уж вскорости должен приехать.
— Ну давай я его подожду, неси меня к нему в дом. Я его своим присутствием благословлю, и будет ему сопутствовать удача.
Я снова засмеялась, на этот раз беззвучно, чтобы не бесить себя своим же смехом.
Неведомый Соболь, как выяснилось, был сыном того самого рыжебородого силача. Мужик, как ни странно, почти обрадовался моему появлению.
— Так ты кузнец, верно мне сказали? — спросила я, осматривая обстановку мастерской. — Это хорошо. Знала я одного кузнеца…
Что-то там сталось с Серой? Хоть бы это всё было его мнительностью, и он ещё немножко пожил…
Я не видела рабочее место Серы, но невольно сравнила обстановку вокруг с новоиерусалимской кузницей, где ковала шпильку и где длинноволосый кузнец Илья любезно подарил мне подвеску-листик. Там словно бы чувствовалась жизнь — может, из-за горевшего огня, может, из-за активности весёлого мастера. А здесь было темно, тихо и мертво — а возможно, просто мертво было всё внутри меня.
— А можешь ли спеть что-нибудь? — попросил рыжебородый, присев рядом и подперев голову рукой с явным намерением не сойти с места, пока не услышит какую-нибудь балладу.
— Я голос потеряла, — холодно солгала я. — Так что даже не знаю, какой из меня теперь поющий меч — без главной-то ТТХ.
— Восстановится твой голос, — с глубоким убеждением изрёк кузнец. — Вас на славу делают. Я вот себя всё корю, что поддался и дужку у черена тебе сломил.
— Не будем об этом, — сказала я нетерпеливо. — Скажи мне лучше, как ты относишься к республике?
— А что? — насупился кузнец, словно мигом заподозрив меня в шпионаже.
— Социологический опрос, перепись населения. Ты, яхонтовый мой, не чтокай: республику, спрашиваю, знаешь? Какая-нибудь Речь-Жечь Посполитая? Общее дело? Что о ней думаешь?
Рыжебородый ответил не сразу.
— Антиреспубликанцы есть, — сказал он. — Ты о них говоришь?
— И о них тоже. Ты не дрейфь, отвечай, мне для понимания важно.
— А воин твой — он из антиреспубликанцев был? — нехотя уточнил рыжебородый.
Даже если бы я и собиралась солгать, мне претило клеить ярлык антиреспубликанца на человека, который чуть ли не до последних мгновений растравлял себе душу мыслью, что его смерть не принесёт пользы республике. Хотя… Я вспомнила свои угрозы устроить здесь геноцид и безмятежный ответ Страшилы, а потом постаралась выбросить всё это из памяти.
— Не угадал, отец, — хмыкнула я вслух. — Он этих твоих антиреспубликанцев ненавидел всей душой. И больше всего терзался тем, что не сможет унести с собой парочку в могилу. Вот такой вот добрый он был человек.
Кузнец слушал меня, вытирая руки довольно уродливым фартуком.
— Так ведь они, эти антиреспубликанцы, звери, — сказал он наконец мрачно. — Для них нет святого. Всё им отдай, а они тебе — ничего, и будь ещё благодарен, что не убили.
— Они дань, что ли, с вас берут? — удивилась я. — А это ясак или ближе к продразвёрстке? Еду забирают или пушнину, спрашиваю?