В случае, если такая тактика должна была оказаться явно провальной из-за безграничной ненависти молодого человека к антиреспубликанцам, сравнимой с той, которую кулаки испытывали к продотрядам, следовало занять позицию, прямо противоположную вышеизложенной, и сделать упор на эффективности жёстких законов республики с её более-менее поддерживающимся порядком. Здесь надо было выдать себя за убеждённую государственницу, наплести ерунды о случайно ставших мне известными секретах антиреспубликанцев и сделать так, чтобы молодой человек по собственной воле, думая, что спасает этим мать-республику, подбросил меня через окно в комнату здания, ставшего на эту ночь пристанищем странствующего по стране кубла богемщиков. Правда, при таком раскладе от меня требовалось сгенерировать инфразвук сразу летальной частоты и мощности, потому что убивать выбегающих в панике людей было бы некому, но я была уверена, что справлюсь с этой задачей.
В случае же, если бы пресловутый молодой человек оказался достаточно умён, чтобы не испытывать отвращения к военной хитрости, можно было и не морочить ему голову, а честно изложить проблему и действовать с ним в связке. Сначала, например, мы могли бы завоевать доверие воинов-монахов по схеме Криспуло Патайо из «Змеиных джунглей». Почему бы и не выдать моему родному ордену военного монашества шайку гопников-антиреспубликанцев, отнимающих продовольствие у местных трудяг? В орден моего будущего партнёра, конечно, не приняли бы: втягивать в свои сатанинские планы подростка младше четырнадцати лет я не собиралась точно. Но обеспечить себе достаточное количество единомышленников было несложно; при должной хватке, честолюбии и таланте никто не мешал нам создать настоящую военизированную секту и назвать её по-патайовски «Гвардия чести»: я сочла это название хорошей шуткой. Я лично была готова выступить в роли главного артефакта и мозгового центра секты. А затем следовало вызнать, где находится богема вместе с боженькой, использовать классическую схему: окно, инфразвук, окружившие здание вооружённые люди (в данном случае, видимо, сектанты) — и насладиться местью.
Кузнец мне так и не ответил.
— Что, отец, молодёжь у вас, выходит, культурная? — скептически переформулировала я вопрос. — Старших слушают, стариков уважают, заветы пращуров блюдут?
«Отвечай быстрее, — нетерпеливо подумала я. — Что ты тормозишь, как перегруженный компьютер?»
— У нас молодые скромные, — сказал рыжебородый. — Глазастые, сметливые. Хорошая смена растёт. А сын мой — радость для глаз родителя.
Я посмотрела на него и представила, как вытаскиваю из этого постфигуративного общества самого неудовлетворённого жизнью парня, этакого Зелимхана из местного Харачоя, и начинаю двигать им, как шахматной фигурой, по доске величиной с футбольное поле. При том, что большая часть доски скрыта туманом, и мы не очень знаем, куда идти… Ну да разберёмся.
— Слушай-ка, — протянула я с интересом, заподозрив вдруг, почему этому словоохотливому мужику как будто намазали язык суперклеем и прижали к нёбу, едва только речь зашла об антиреспубликанцах. — А радость очей твоих, часом, отсутствует так долго не из-за этих самых антипарней? Ну давай колись, мне интересно, я никому не расскажу. Да не мнись ты, излагай, вы вроде слушаться меня должны беспрекословно.
Рыжебородый ломался на удивление долго, но я всё же заболтала его, и он со сдержанной гордостью подтвердил, что его драгоценный сынуля действительно охотится на антиреспубликанцев. И чем дольше он говорил, тем сильнее я убеждалась, что, наверное, этот неведомый Соболь больше всего подходит для моих планов… и тем яснее осознавала, что не смогу его забрать, просто потому что не осмелюсь разбить сердце этому любящему папаше, который не способен говорить о сыне без горделивой улыбки.
Мой батя улыбался точно так же, когда говорил обо мне…
Улыбался бы он, если бы знал хотя бы про мои здешние инфразвуковые фокусы над мирным населением, про желание расколоть резонансом целую планету, про планы учинить здесь что-то страшное по заветам княгини Ольги и Катерины Сфорца? Я ведь и сама сознавала, что уже сильно съехала с катушек: меня кидало в тоталитарное помыкание живыми людьми, как марионетками, причём я перед ними даже извинялась, когда на меня находил добрый стих… а потом без зазрения совести использовала инфразвук из-за чьего-то случайного слова…