Может, мне лучше отправиться домой? Там уж точно будет меньше возможностей самодурствовать, а в крайнем случае меня скрутят санитары. А если я окончательно двинусь здесь, то меня с моими умениями вряд ли кто-то остановит… Я представила себе, как лежу на золотом держателе, упиваясь страданиями жителей Покрова, а ко мне идут разные герои, чтобы сломать меня и спасти свою Родину. А я былинно шарашу их инфразвуком, заставляю видеть призраков на девятнадцати герцах, которые я, конечно, найду экспериментально, натравляю ультразвуком рои шершней и сатанински хохочу. Даже, пожалуй, лежать я буду не на золотом держателе, а в чудовищной медной катушке, к которой присоединю электрического ската или плантацию лимонов: узнаю хоть, что получится, если дать мне доступ к электромагнитному излучению. Как вариант, поменяю здесь для развлечения магнитный полюс и посмотрю, что станет с климатом. Плачь, Империум! И разумеется, как это бывает в сказках, найдётся юный и смелый герой, который своей чистой отважной душой преодолеет мои ухищрения и испытания — и всё-таки меня сломает. Я представила себе Страшилу в этой роли и засмеялась каким-то стонущим смехом.
«Оставь герою сердце! Что же он будет без него? Тиран…»
— Ладно, чёрт с вами всеми, — сказала я вслух. — Стоило бы, конечно, учинить вашему проклятому Покрову локальный Армагеддон… Но не надо. Ничего не надо. Мне, отец, нужно, чтобы ты меня сломал и перековал. Мне говорили, я из хорошей стали.
Рыжебородый пожевал губами. Меня уже страшно бесило тугоумие местных.
— Не надо только меня отговаривать, — прибавила я злобно. — Отвечай прямо: ты можешь меня сломать — или мне поискать тут кого-то ещё?
— Могу, — отозвался он неохотно.
— Ну вот и займись.
Он повздыхал и ещё раз уточнил, правильно ли понял меня, когда уже разрезал и бережно размотал замшевую обмотку рукояти. Я подтвердила, что правильно, и заранее поблагодарила кузнеца в самых выспренних выражениях.
— Не могу я единолично принять такое решение, — сказал вдруг рыжебородый, смутившись, и снова вплыл в моё поле зрения. — Надобно подождать сына. Мне ведь тебя доверили, и если я сломаю тебя без спроса…
— Ты, мужик, подумал бы о том, что будет, если ты меня не сломаешь, — пригрозила я. — В лучшем случае я потребую у вас дань в виде юного девственника, и как бы это не оказался твой любимый сынуля. А в худшем — вообще объявлю джихад и заставлю вас всех уйти из этой деревни. И дай бог, вы там не замёрзнете с лицами, как у той группы на перевале Дятлова.
«Возьму себе имя Лисан аль-Гаиб, Глас из внешнего мира, Податель воды…» — представила я и захлебнулась воющим смехом.
— Всё одно нужно посоветоваться с сыном, — как бы извиняясь, повторил кузнец, и я увидела на его лице тонкую горделивую улыбку. — Как он скажет, так и будет.
— Ну хорошо, бюрократ, — сдалась я. — Расскажи мне пока что-нибудь интересное. Мне вот говорили, что плавить железо умеют только на юге. Вы тоже не умеете?
— Где там, — безнадёжно махнул рукой кузнец.
Он рассказывал что-то о своих бедах при работе, но очень неинтересно, не как про сына; или это я уже не могла воспринимать информацию в его ужасающе медленном темпе. Меня просто тошнило от его тугоумия, так что я была готова на всё, чтобы не задерживаться на Покрове даже лишних десяти минут.
— Соболюшка приехал, — вдруг с радостью в голосе перебил себя рыжебородый, и я подивилась его отцовскому уху: сама-то я ничего не услышала. — Сейчас приведу.
Он вышел и через некоторое время ввёл за собой мрачного высокого парня, красного от мороза.
Я кратко повторила Соболю, чего хочу. Он слушал меня, не раздеваясь, и только снял шапку, как будто знал о принятых у нас нормах этикета. У него оказались очень красивые тёмно-рыжие волосы, а нос был почти как у Страшилы.
Соболь тоже отнёсся к присутствию говорящего меча без какого-либо удивления.
— Ну раз надо, то давай… — сказал он отцу, непонимающе пожав надплечьями.
— Я ведь не знал, можно ли.
— Ну, раз хочет человек, — снова пожал надплечьями Соболь, не запнувшись на слове «человек».
— Ты бы посидел тут, Соболюшка, — попросил кузнец, и мне показалось, что он чего-то боится; может быть, он связал в уме меня и свою неожиданную вспышку паники во время кремации Страшилы, а может быть, просто опасался ответственности.