Страшила неожиданно наклонился и бережно коснулся губами клинка у рукояти; мне показалось, он затаил при этом дыхание. Потом он выпрямился и посмотрел на меня с какой-то невероятной нежностью. Вряд ли эти эмоции были связаны лично со мной: так-то святой брат Страшила знал уже, что послушания и смирения от меня не дождёшься и в целом вряд ли стоит особо ликовать, заполучив такую, как я. Но, видимо, велика была его радость от долгожданного вступления в новый статус, а раз при этом ему передали меч, то вот он и на меня перенёс свои эмоции.
Ну прямо рыцарская инвеститура.
Я ещё раз внимательно оглядела одеяние магистра; надо признать, не шибко-то он походит на церковную власть. Но и на полноценную светскую не тянет, разумеется, раз у них тут орден военного монашества. Интересно, была ли тут своя борьба за инвеституру или она лишь впереди?
— Поздравляю, святой брат Страшила, — сказал Щука на человеческом языке и вполне тепло улыбнулся.
— Благодарю, святой отец Катаракта, — отозвался мой боец и тоже расплылся в счастливой улыбке.
Магистр торжественно осенил нас обоих покровом («Ну точно шторку в поезде вниз тянет», — подумала я, снова развеселившись). Страшила слегка поклонился и направился к выходу, по-прежнему удерживая меня клинком на рукаве. Щука посмотрел нам вслед и отвернулся. Я видела, что он устал, и мне было неловко, что определённую часть сил он потратил на мои 7D-увеселения.
Коридоры в монастыре были очень длинные: пока доберёшься до комнаты, жизнь пройдёт мимо. «И впрямь пройдёт! — ужаснулась я, взглянув на висевшие на стене часы. — Уже два часа, кошмар! Хорошо ещё, что два часа дня, а не новой ночи». На дворе точно был день: в коридорах горели светильники, а не чудо-ёлочные цветы, да и народу хватало.
Страшила о времени явно не думал. Он не шагал, а шествовал, и у него в походке, во всей фигуре и в выражении лица сквозило то же, что и у меня в день, когда я узнала, что поступила в университет. Мне тогда тоже было семнадцать, и я, окрылённая, пафосно шагала по улице с чувством, что все прохожие понимают, что нет на свете большего счастья, чем то, которое сегодня навестило нашу семью. Маловероятно, что прохожие понимали, почему я иду, по выражению мамы, «как на рессорах», подпрыгивая от радости на каждом шагу, а вот здесь непонимания, похоже, не возникало. Страшила всю дорогу нёс меня, демонстративно уложив клинок на левый рукав и тем самым немного мешая идти другим, но никто из встречных на него не злился, а все улыбались, переглядывались, а какой-то пожилой юморист во всеуслышание попросил пригласить его на праздничную попойку.
— Я тоже тебя поздравляю, дорогой друг, — объявила я, как только Страшила запер за собой дверь. — Классно выглядишь, абсолютно не узнать. Ты ж моя Золушка.
Он посмотрел на меня сияющими глазами, всем своим видом выражая крайнюю степень блаженства. Вообще он сейчас был такой чистенький, хорошенький и счастливый, что так и хотелось приласкать.
Вот бы все дети доживали до момента, когда их официально признают взрослыми, вот бы все родители могли обнять своего ребёнка в этот миг и разделить с ним его радость…
Страшила уложил меня в держатель и крутанулся на каблуке посередине комнаты, раскинув руки от явно переполнявшего его счастья. Это позволило мне как следует рассмотреть его куртку: та, в которой я впервые его увидела, действительно была ему мала. Эта же спускалась даже ниже середины бедра, полы у неё были почти расклешённые с разрезом сзади. Также наличествовал реглан (я когда-то пробовала научиться кроить его, но после трёх неудачных попыток разозлилась и махнула рукой), стоячий воротник и просторный капюшон. Ткань на вид казалась простёганной и достаточно плотной. В целом выходило нечто довольно уютное и, наверное, удобное и тёплое. Возможно, будь здесь историк моды, вроде лапушки Александра Васильева, он бы с ходу определил, что перед ним, ну а я не стала особо мудрствовать и нарекла этот предмет одежды курткой.
А может, нужен был и не историк моды, а специалист по средневековому вооружению: когда Страшила кинул эту свою куртку на матрац, послышалось характерное негромкое звяканье, которое навело меня на новые размышления. Как ни мало я знала об оружии и доспехах, я отнюдь не была склонна думать, что человек может постоянно носить на себе груду металла. Я уставилась на куртку с интересом: у неё была текстильная подкладка и, если можно так выразиться, тканевая же покрышка; но я голову могла дать на отсечение (хотя сейчас de facto отдавать было нечего), что внутри у неё находится что-то металлическое и тяжёлое.