— Не так просто свернуть с пути, что уже проторён, — сказал Соболь со знанием дела.
— В лесу, может, и так, — огрызнулась я, — а в социуме все ограничения лишь у человека в черепушке. Кто меня здесь сумел бы удержать, если б я решилась действовать? Ведь ничего так не боятся эти лживые твари, как правды, и кому, как не мне, об этом знать! Вот только за мои ошибки платят другие, а на мне, как всегда, ни царапинки. А выбираешь-то ты сам! не путь выбирает человека, а человек — путь, и не надо снимать с себя ответственность!! И не один это путь, а как минимум алгоритм с ветвлением!
Я кричала в полный голос, не в силах выдержать почти физическую боль от чувства вины. Нет, Олди, не небу ты противостоишь, а сугубо обезьяне внутри себя. И тем хуже для окружающих, если ты не справляешься, и верх берёт обезьяна с гранатой. Или с инфразвуковым излучателем.
Уходить мне отсюда надо, пока я не натворила дел.
— Не буду я играть в эти игры, мужики, — сказала я мрачно. — Вы меня жалеете, потому что по наивности своей и представить не можете, что я со своим абстрактным мышлением и акустическими умениями способна учинить на вашем Покрове. А дома у меня хоть санитары есть.
— А ты полагаешь, что вернёшься домой? — полюбопытствовал Соболь.
— Куда ж я денусь. Мой боец опасался, что я уйду в небытие, исчезну как личность, но это слишком хорошо, чтобы быть правдой: поверить, что этот ад внутри меня можно погасить так легко…
Соболь подтащил стул ближе ко мне.
— Ну а если всё же исчезнешь? — сказал он рассудительно. — Батюшка говорил, ты хотела возвратиться в республику?
— Хотела, — холодно подтвердила я. — Передумала.
— А что так?
— Я чувствую себя мёртвой, — сказала я честно. — Тому, кто ощущал мир живой душой, с мёртвой жить скучно. И это опасно для окружающих.
Хватит притворяться живым, когда все вокруг мертвы… когда все мертвы…
— Ты действительно угасаешь, — рассудительно согласился Соболь. — Но это обратимо, тебя просто нужно ввести в ритм, привычный для боевого меча. Скажем, у вас в ордене были же регулярные тренировки? Давай я тебе помогу…
— Нет!! — выкрикнула я и сама испугалась своего крика. — Спасибо, не надо. Я как-нибудь обойдусь. — Я видела, что он хочет настаивать. — Никто, кроме моего бойца, ко мне не притронется как носитель, а если кто протянет лапы — пожалеет: я ясно выражаюсь? И мне тут всё равно ничего не поможет.
Если я и попробую вернуться в привычную рутину, это только сделает мне больнее на контрасте. Я представила, как объясняю кому-то, как сделать финт: получится фонтан-шутиха… потому что я не смогу не плакать, не вспоминать Страшилу… даже сама мысль о том, чтобы снова испытать любимую мною перегрузку от финта, причинила мне невыносимую боль… Если б я и решила остаться на Покрове и мстить, я бы, наверное, выбрала в носители Младу или девочку вроде неё, которая согласилась бы немного подкачаться; но не хочу я тут жить, здесь каждый камень кричит о моей вине…
И ещё не хватало мне рушить жизни девочкам. И так вон травму душевную нанесла, пусть бы они забыли поскорее об этом…
— Что у тебя приключилось, расскажи хоть? Может, мы сообща что придумаем.
— Ничего тут не придумаешь, — сказала я сумрачно. — Потому что есть и необратимые вещи. Если вкратце — из-за моего бездействия власть у нас в ордене перешла в руки откровенных уродов. Попутно погиб… один достойный человек и наверняка ещё куча народа. И я сейчас даже не про моего бойца.
Хотя он тоже погиб из-за моего идиотизма.
Соболь задумался.
— А так ли это на самом деле? — сказал он глубокомысленно. — Порой то, что полагаешь необратимым, таковым не является.
Это он ляпнул зря: передо мной словно бы встали в полный рост мои отчаянные попытки воскресить Страшилу.
— Даже не смей мне втирать, что смерть — не окончание пути! — мигом взбесилась я. — Конечно, если в это верить, то психологически легче снять с себя вину за чужую гибель! Вот только я ещё не опустилась до того, чтобы оправдывать свои ошибки подобной ложью!
— Я имел в виду не совсем то, но и окончательной смерти тоже нет, — настаивал Соболь. — Почему ты считаешь иначе, обоснуй? Сама-то ты не веришь, что исчезнешь.