Сейчас у меня не было настроения для бессмысленных богословских споров.
— Слушай, друг, отвяжись от меня с этой хренью, Христом-богом прошу, — резко сказала я. — С огнём играешь!
— Ладно, не кричи, — с досадой сказал Соболь.
— Я ещё не кричу. «Что вы о крике, люди, знаете»… ха-ха-ха… Ты песню хотел, товарищ кузнец? ну слушай… Пускай качает маятник моих безумных чаяний, я до краёв — отчаянье, и я устал от всех; изрядно тут досталось, моя душа сломалась, но не нужна мне жалость среди моих зеркал! — Я прислушалась к звенящему эху и сама вяло удивилась, что нисколько не утратила своих вокальных данных. — Видишь, мужик, голос-то я не потеряла, это ложь была; вот только какой из меня теперь поющий меч? Так — медь звенящая, кимвал звучащий… ржавый причём. — Тут я вспомнила, что видела, когда кузнец сгибал клинок, и наконец поняла, что это такое. — Слушайте, а я ведь правильно понимаю, что эти тусклые пятна на кромке — ржавчина? У-жас! За пару дней превратиться в такое непотребство. Хорошо, что Страшила этого не видит.
— Ржу убрать можно, — заверил меня кузнец.
— С обломков и уберёте.
На самом деле эта ржавчинка выглядела вполне прилично; я почему-то думала, что должна вся покрыться рыжим налётом, как это бывает с арматурой волноломов в море. Ну, наверное, если б я попала на дно морское, так бы со мной и случилось. И возможно… возможно, Страшила и видел, как я начинаю ржаветь, но сделать всё равно ничего не мог. Может, конечно, мне, как в сказках, полагалось покрываться ржавчиной после смерти своего носителя, однако в эту лирику я не верила.
И теперь я наконец поняла, что это именно из-за ржавчины у меня словно бы слегка сузилось поле зрения, потускнев по краям, как будто у меча началась глаукома. Я вдруг вспомнила, что Катаракта заработал своё основное прозвище, пошутив когда-то про нимб бога как дефект при глазном заболевании, и мне показалось, что у меня сейчас душа разорвётся на части от боли и чувства вины.
— Да лучше б ты сломал меня о колено ещё перед посвящением, — сказала я вне себя. — Щука, ну что ж ты хоть не намекнул, что я больше никогда не увижу тебя, если не отвечу, что игры кончились и ставки взлетели? — Тут я вспомнила последнюю фразу магистра: «Больше я тебя не потревожу», и мне показалось, что всё вокруг потемнело. — Отчего ж я не услышала, что ты говоришь, ведь тогда я выбрала бы иначе? А я до конца не понимала сути выбора и всерьёз взвешивала возможные угрозы своей жизни, хотя она не нужна мне без тебя!
Это была правда. В лодке я держала себя в руках ради Страшилы, а сейчас сплошная чёрная боль, в которую превратилась моя наивная влюблённость, начала просачиваться наружу… и я не знала, как мне с ней совладать…
— И не смейте смотреть на меня с жалостью, — прибавила я мрачно. — Знаете, почему у нас в стране бардак? Потому что мы не умеем беречь нормальную власть. Если она и появляется, мы не воспринимаем её всерьёз и не слышим, когда она приходит за поддержкой, пока не становится слишком поздно. А потом скулим и плачем, как я сейчас. А жизнь мне и правда не нужна. Страшила был последним, что меня тут удерживало, а теперь и его нет.
Ни единого шанса не оставил я своей судьбе…
— Мне сказали, что твой воин был из числа достойных, — рассудительно отозвался Соболь. — Мол, при погребении были какие-то знаки.
— Это не знаки, — мрачно возразила я. — Это у меня началась истерика, и я использовала инфразвук. Хорошо, что вовремя остановилась, а то бы ты в этой деревне никого живого и не застал. Извините. А вообще-то он реально был достойным… в отличие от меня.
Соболь смотрел на меня загоревшимися глазами, как будто бы не обратив внимания на то, что я чистосердечно призналась в едва не выполненном намерении совершить геноцид его родного поселения. Я вспомнила, как он без запинки назвал меня человеком, и мне впервые за весь период моего пребывания на Покрове показалось, что вот теперь-то я точно не человек… потому что утратила человечность…
На меня вон уже и собаки выли, как на гоблинов в «Городе» Клиффорда Саймака. Такая же нелюдь стала, может, и хуже. Строго говоря, выли они не именно на меня, а из-за инфразвука, но кто, спрашивается, его врубил?
— Инфразвук-то — это так, мелочи, — сказала я с горечью. — Ты бы знал, парень, сколько всего я умею. А вот зажечь огонь не смогла. Точнее, я придумала решение, но моему бойцу оно бы не подошло, а продолжить искать варианты я не додумалась. И это ему стоило жизни.