Я знала это умом, но ощущение бездны никуда не делось. А потом мне вспомнилось, как Страшила рисовал по моей просьбе яблоко в разрезе и как мы превратили его в схематическое изображение строения моей планеты. И от этого воспоминания стало невыносимо больно…
— Там не может быть никакой бездны, — уговаривала я себя. — Ну как такое вообще возможно? Просто шарики за ролики немножко заехали, вот тебе это и кажется. Пока ещё немножко: есть ведь критика к моему состоянию. Но если буду так лежать, приедут санитары — и попаду в психушку.
Я попробовала встать и тут же упала обратно на траву, чувствуя, что вся покрылась холодным по́том от ужаса.
— Чёрт возьми, — произнесла я раздельно, пытаясь размеренно дышать. — Ну и что это такое-то? Это же всё у тебя в голове. Нет там никакой бездны. Ну включи мозги. Думать, что ли, на Покрове разучилась?
Я уговаривала себя и отчётливо ощущала, что брат осёл меня не слушает и дрожит от какого-то первобытного страха, замирая при одной мысли о том, чтобы встать.
— Ну хорошо, — сказала я, решив зайти с другого конца. — Даже если там бездна. Что страшного-то случится, если допустить, что реальность прорвётся, и я упаду вниз? Что там: адское пламя, тёмная вода, как в Озере смерти? — Ужас внутри не знал, что там будет: он просто считал, что я буду бесконечно долго падать в тишине. — Ну и ничего страшного. Наслажусь свободным падением. Я, в конце концов, за это деньги платила… чтоб полетать на том же параплане. Вставай, брат осёл, упадём вместе.
Я заставила себя сесть, потом осторожно подняться на ноги. Зубы у меня стучали, и я разозлилась на свою родную оболочку, что теперь и она меня предаёт и не слушает… как Страшила… как кромка меча на морозе… Я так стремилась к своему телу, думая, что наизусть его знаю, привыкнув почти физически ощущать, как по нейронам послушно летят электрические импульсы при каждом движении, при каждой мысли: а оно паниковало и сходило с ума, и я не представляла, как ему помочь.
Я чувствовала, что знаю о нём и своём взаимодействии с ним так же мало, как и о металлическом вместилище моей души на Покрове.
— Давай шажочек, — уговаривала я себя. — Молодец, вот видишь, ничего не произошло. Ты ж мой дорогой брат осёл, никому тебя не отдам. Ты справишься.
Я шла к метро, с ужасом сознавая, каким трудом мне даётся каждый шаг, но радуясь хотя бы тому, что делаю эти шаги. Позднее, вспоминая этот день, я благодарила Вселенную, что моё возвращение с Покрова не случилось в год, когда объявили локдаун из-за эпидемии коронавируса. Потому что если бы я, подняв голову, увидела опустевшую Москву без людей и едущих машин, тут-то мой рассудок и отказал бы мне на веки вечные.
Когда-то здесь располагалась «стекляшка» «Цветы», причём при определённом ракурсе палочку в букве «Ы» на вывеске заслонял столб, поэтому мы с подругой в шутку называли этот киоск «Цветь» и цитировали Есенина. Потом «Цветь» снесли — как раз когда развернули строительство этой уродливой трубы. А ведь я помнила времена, когда тут был магазинчик с «Евросетью», аптекой и ателье.
Ограниченный обзор человеческих глаз казался весьма неудобным — чудовищно неудобным — и опасным, потому что кто угодно мог подкрасться сзади и вонзить кинжал милосердия между нижним окончанием черепа и первым шейным позвонком. Или сломать шею, как тому бармену-стукачу. И ощущение своей уязвимости было бы просто невыносимым, если бы я во стократ больше не боялась бездны под ногами, готовой поглотить меня.
— Пыльнорук давно не видел холмистых лугов и старую мельницу, — программировала я себя, чувствуя, что горло сухое, как наждак, и боясь, как бы глаза не начали косить, — но они оказались ещё прекраснее, чем в его воспоминаниях. Я дома. Я дома, и теперь всё будет хорошо.
Мозг мне не верил. Он помнил, что Пыльнорук-Сажерук вернулся домой только в фильме, а в книге ушёл с Фаридом.
Турникет в метро не пожелал распознать социальную карту с первого раза: я прикладывала её прямо через плотную ткань плаща. Я понимала, что нужно достать карточку из кармана и приложить нормально… но мне было страшно лезть рукой в карман. Что, если он полон шершней и каких-нибудь шмелей? Когда-то в детстве в Екатеринбурге соседская девочка Маша просила меня сунуть руку в карман её курточки, где лежал дохлый шмель: но я почуяла подвох и полезла в карман подобранной палочкой…