Я чувствовала, что это глупо, что это до безумия смешно, но не могла заставить себя полезть в карман незащищённой рукой и достать карточку. А турникет всё пищал.
— Да идите уж, — сжалилась зоркая мадам в будочке, поймав мой умоляющий взгляд, и, воровато оглянувшись, открыла мне проход для колясок.
— Спасибо, — прохрипела я и заставила себя пройти вперёд, чувствуя, как катится пот по лицу от ощущения бездны, куда я спускаюсь по собственной воле.
Я без сил упала на сиденье в вагоне метро и попыталась дышать по квадрату. Всё хорошо. Я дома. Здесь мы со всем справимся. Разберёмся.
Я словно бы заново вживалась в свою смертную оболочку, заставляя её свыкнуться со мной и понять, что ничего страшного не происходит; а она словно бы отторгала меня, как иммунная система — клетки собственного организма при аутоиммунных заболеваниях. Может, моё тело мудрее меня и чувствует, что после всего, что я натворила, мне и на Земле-то нет места?
Нет уж, я справлюсь.
Я почти сомнамбулически сделала пересадку на «Чистых прудах» и задалась вопросом: сколько людей тут, в метро рядом со мной, точно так же балансируют на грани, опасаясь, что сорвутся в чёрную бездну от слишком резкого движения?
А может, кто-то уже сорвался?
Не дай мне бог сойти с ума: нет, легче посох и сума, нет, легче труд и глад…
«Как раз тебя запрут, — увещевала я себя, — посадят на цепь дурака и сквозь решётку, как зверка, дразнить тебя придут…»
…как прелюбопытную зверушку…
Мои усилия возымели определённый успех, так что от станции метро до знакомой колючей проволоки нашего военного городка я добрела уже более твёрдым шагом. Бездна никуда не делась, она по-прежнему ждала, но я немного свыклась с её присутствием и старалась не обращать на неё внимания.
— Наида, здравствуй, — сказала я, чувствуя, что не смогу заставить себя сунуть руку в карман и достать пропуск, как и телефон. — Подскажи, какое сегодня число?
— Двадцать пятое марта, — ответила охранница, ошарашенно глядя на меня. — Динка, ты, что ли?
Несчастный я Рип ван Винкль…
— Мать Тереза, — мрачно ответила я, и горло у меня перехватило, потому что я вспомнила, как отвечала так Страшиле, когда пришла в себя после обморока. — Наида, мои квартиру ещё не получили?
Она затрясла головой. Ну конечно.
— А ты где была-то столько времени?
— Я-то… Подожди, а год сейчас какой?!
Наида ответила, глядя на меня в ещё большем шоке, и я перевела дыхание: прошло только полгода.
— Ты же меня пропустишь? — жалобно попросила я, чувствуя, что не могу заставить себя полезть рукой в карман за проклятым пропуском.
— Да конечно, конечно, — засуетилась охранница. — Вот твои-то обрадуются!
Я прошагала на деревянных ногах по наизусть знакомому плацу мимо фонтанчика и памятника военнослужащим-железнодорожникам, погибшим на Северном Кавказе. С трубы НИИ, точно приветствуя меня, взлетели два ворона.
Взгляд Наиды разбил мои надежды, что, пока я маялась в другом мире, в «домашней» реальности меня подменял «зеркальный попаданец», как бывает у некоторых фантастов. Никто тут за меня не геройствовал, не поднимал мою успеваемость, как Электроник Сыроежкину, не творил беспредела… Из института, должно быть, уже исключили…
Но это всё было ничто в сравнении с бездной под ногами. И если уж я справляюсь с ней, то справлюсь и со всем остальным.
Я повернула голову влево и посмотрела на молчаливое каменное изваяние. Вязь на гранитных скрижалях не читалась издалека, но я знала, что там, помимо посвящения и стихотворения, были написаны имена тех, в чью память ставили этот памятник: почти всем было по двадцать лет с небольшим — и примерно столько же навсегда осталось каменному юноше в шинели…
А некоторые не доживают и до двадцати.
Я открыла дверь и воззрилась на ужинающих родителей.
— Привет, — мрачно сказала я, соображая, какой тон лучше выбрать, и жизнерадостно помахала рукой. — Посмотрите, кто пришёл. Я смотрю, вы ужинаете, не дождавшись меня. Это единственную-то дочь!
Но глядя на медленно встающего со стула батю и маму, прижавшую руки к некрасиво кривящемуся рту, я вдруг поняла, как мерзко вела себя с ними и веду сейчас. После гибели моего братика я как с цепи сорвалась, выбрав этот полупрезрительный холодный тон: я, вслух презирая магическое мышление, отдавалась ему, считая, что Димка погиб, потому что мы все, и я, и родители, недостаточно его любили. Что если бы мы все действительно любили его, то почуяли бы сердцем, что не надо отпускать его в этот день из квартиры вообще… Но это было не так, и я по факту просто окунулась в своё горе, не думая, что родителям-то, наверное, ещё хуже, чем мне, что они уже в возрасте, что их надо бы поддержать.