Парень оказался из Кыргызстана, звали его Жоомарт, и был он однофамильцем их президента. Я попыталась поспрашивать его о революции десятого года и вытянуть из него мнение, лучше ли стало со времён Бакиева, но он, кажется, принял меня за шпионку то ли ФМС, то ли вообще его родной страны, и отвечал односложно. Впрочем, ему очень понравилось, как я мету и что вообще забрала у него метлу по своей инициативе, как и подобает особе женского пола, так что он любезно предложил мне стать его супругой, а для начала пригласил на свидание; от этого я вежливо отказалась, но милостиво согласилась слушать комплименты. Языком молоть — не дрова колоть; я же получила положительное подкрепление в виде цветистых восхвалений и чистой стороны улицы; так что мы с Жоомартом расстались вполне довольные друг другом.
«Вот очередное свидетельство того, что никакой души у человека нет, — мрачно думала я, спускаясь в метро. — Душевная боль успешно гасится физической активностью тела: какие ещё доказательства нужны? Как там Гарри у Юдковского говорил Дамблдору: если бы у людей были души, то не существовало бы повреждений мозга, ведь если допустить, что душа способна продолжать разговаривать без тела, то повреждение левого полушария головного мозга не могло бы лишить живого человека способности к речи. Интересно, как я разговаривала на Покрове, там-то у меня не было тела, один дурацкий металлический интерфейс; может, мозговая активность фиксировалась где-то и передавалась на него. По Wi-Fi, муахаха; не нам в XXI веке такому удивляться. А нормального доступа к родной белковой тушке не было, потому-то я чуть и не двинулась».
Придя домой, я услышала доносившиеся из нашей комнаты оживлённые мужские голоса. Я заглянула за закрывавшую дверной проём штору: на столе стояли две бутылки, и батя с каким-то своим другом спорили на очередные острые темы. Я узнала гостя, это был дядя Толя, всегда ставивший в конец электронного письма фразу: «Весёлые люди — это самые смелые люди, которые погибают первыми».
Тут послышался усталый, мигом взбесивший меня своей надрывностью голос мамы, и я поняла, что она уже отчаялась призывать батю к умеренности в питии. Да просто стукни кулаком по столу и выпроводи их!
— Вот она, главная концепция России: не верь, не бойся, не проси! — продолжал дядя Толя, как будто ничего не слышал. — Если мы хоть одну из них нарушаем, у нас начинаются серьёзные проблемы. Потом кровью и потерями приходится доказывать обратное.
— Закругляйтесь давайте, — повторила мама таким голосом, что мне вся кровь бросилась в лицо. — Мне вставать завтра рано. К больной жене жалости нет.
Я отвела штору и остановилась на пороге, прислонившись к двери.
— Добрый вечер, — жизнерадостно поздоровалась я со всеми. — Слушайте, уже поздно. Давайте-ка расходиться по домам, а?
— Ну Дин, Дин, — батя вскочил, и я подумала, что он сейчас скажет мне, как Страшила когда-то, что это верх неприличия — выгонять гостя.
— По домам, я сказала, — отчётливо повторила я, стараясь не раздражаться. — И ложитесь спать. Потому что ты-то, батя, в отличие от мамы, спишь до полудня. И ещё я хотела вам сообщить. Меня бесят твой, мама, болезненный тон и фраза: «К больной жене жалости нет»; а меня лучше не бесить, понятно? Это я тебе, отец, говорю. Дядь Толь, ступайте домой. У вас своя супруга есть, она наверняка уже волнуется. Даю вам пять минут, потом зову коменданта.
Следующие две минуты я стояла, прислонившись к косяку двери, и меланхолично наблюдала, как отец, некрасиво, бешено сжимая рот, выпроваживает пошатывающегося дядю Толю. Мама молча собирала в сумку свои поурочные планы, а потом принялась застилать тахту. Лично я полагала, что днём тахта вполне может стоять застеленной и прикрытой каким-нибудь покрывалом, чтобы не тратить каждый день столько времени на её застилание, но считала, что если уж маме так комфортнее — пусть делает, как хочет. Мне вдруг вспомнился суровый матрац Страшилы — он показался мне гиперболизированным отображением моих мыслей: по крайней мере, на его застилание уж точно не требовалось времени.