— Не жалеешь, что я вернулась? — ехидно спросила я батю.
Он ничего не ответил.
Я удалилась в свою комнату; через некоторое время пришла мама.
— Не надо уж так резко, — попросила она.
— Знаешь анекдот, как мужик из милосердия купировал собачке хвост в четыре приёма?
— Всё равно нельзя так с родным отцом, извинись перед ним.
— Надоело мне ваше юродство, — сказала я честно. — Кто вам мешает жить, как нравится? Не дают лечь спать — взяла и выставила обоих. Или надела маску для сна и сунула беруши. Или здесь на моей кровати улеглась бы: в тесноте, да не в обиде. Хуже-то от твоих действий самой тебе и, между прочим, детям в школе: будешь сонная и злая, они недополучат знаний. Стоит этого пьяное словоблудие твоего супруга с его собутыльником?
— Нельзя злословить отца своего…
— А то светильник твой погаснет среди глубокой тьмы, — ехидно перебила я; все эти цитаты я знала лучше их обоих, в том и была ирония. — А ещё сказано: оставит человек собутыльников своих и прилепится к жене своей, которой с утра на работу. Мам, ты своей неспособностью решить проблему выводишь меня на роль спасателя из треугольника Карпмана, а потом приходишь и мне же предъявляешь претензии. Но ты меня в жертву не перекинешь: всё, что я делаю, направлено на мой личный комфорт. Мне комфортно, когда справедливость восстановлена и всем в моём понимании стало лучше, чем было, и чувствовать за это вину я не собираюсь.
Моему личному комфорту сейчас мешала разве что бездна под ногами.
Мама толкнула свою обычную проповедь о моей гордыне, которая приведёт меня в ад. Я слушала её и заодно искала по ящикам световые наушники, собственноручно собранные из двух светодиодов на проводах и блока питания: как только я прочла, что финские учёные лечат ими сезонную депрессию, искусственно удлиняя для мозга короткий световой день, сразу сделала себе такие в русском народном стиле «дёшево и сердито».
Не найдя их, я включила на телефоне фонарик и принялась светить им себе в ухо. Стало чуть-чуть веселее.
— Истинно говорю тебе, — сказала я, смиренно выслушав мамину лекцию, — лучше ад, чем рай с праведниками, которые любуются на то, как кого-то ведут в ад.
Я не пыталась доказывать ей, что бога нет, потому что это-то точно нельзя было доказать, как и существование или отсутствие летающего макаронного монстра. И в конце концов, все мы во что-то верим, каждую секунду наделяем кого-то или что-то доверием, абсолютно всё не верифицировать; но на кой чёрт верить в такую вот мерзкую чушь?
Меня буквально тошнило от этого мифа Страшного суда, праведники направо, грешники налево: во-первых, абсолютная тупая дихотомия, а во-вторых, я не понимала, как хоть кто-то может не видеть лицемерия так называемых радующихся праведников. Видеть, как другого человека тащат в геенну огненную, и благословлять мудрость и справедливость боженьки, ликуя, что сам-то прошёл экзамен успешно? Ты что, всю жизнь заставлял себя прощать врагам, чтобы на Страшном суде позлорадствовать, что они так не смогли? Ты-то откуда знаешь, почему они на это оказались неспособны: может, их отчим в детстве избивал и насиловал, может, девушку выдали замуж за пацана, чтобы свёкор мог вволю побыть снохачом? Может, у них просто проблемы из-за родительской депривации в детстве?
Я прекрасно знала, после чего мама ударилась в религию: гибель Димки уверила её, что это кара небесная за её неверие, невоздержание отца в питии и лично моё отпадение от бога.
— Они не любуются, а сокрушаются!
— Читала я ваши книжонки, — отмахнулась я. — Как сейчас помню: чудное видение Григория, ученика преподобного Василия Нового о Страшном суде Христовом. Как боженька подтвердил слова угодника Христова Василия, что евреи отвержены богом. Каждого разобрали, навесили ярлычок, определили грешникам тёпленькое местечко в геенне, а матушка господа смотрит на это непотребство и шлёт праведникам воздушные поцелуи. Сказывают, старообрядцы очень любили это описание. Вот отсюда, наверное, и растут ноги у обычая сторониться иноверцев вплоть до того, что им вслед кидают стаканы, как ты мне рассказывала.
На последних моих словах мама недоуменно моргнула: