— Не делай себе никакого изображения того, что на небе вверху, что на земле внизу и что в водах ниже земли! — пробормотала я и ехидно вытянула шёлковую блузку с принтом солнышка: она была ближе всего по цвету к бежевому свитеру Страшилы.
У меня была целая коллекция таких блузок с принтами, самыми разными способами нарушающими вторую заповедь, причём мама, у которой был тот же размер одежды, регулярно «стреляла» их. Она убеждала меня, что суть заповеди — это не поклоняться тому же солнцу, а изображение-то делать можно; а я отвечала, что мусульмане вон до сих пор спорят, что и как именно можно изображать — например, допустимо ли то, что не отбрасывает тени, или ревнивый Нерон на небесах сочтёт и это покушением на уникальность его статуса Творца.
Маму всегда пугали такие отсылки, она почему-то очень боялась, что я возьму и приму ислам; а я успокаивала её, что это-то мне точно не грозит, ибо никогда в жизни я не поверю в бога, который учит, как правильно отличать свободных женщин от рабынь по надвинутому покрывалу. Мой бог, если уж на то пошло, сказал бы: «Идите-ка к чёртовой бабушке, пока не поймёте, что я вообще не создавал рабов, мать вашу природу!»
Так что лучше уж поклоняться солнцу, которое светит всем одинаково!
«По-детски это, конечно, — трезво подумала я, одеваясь. — Борюсь с несуществующими мельницами. Нафаршировали мой бедный мозг еврейскими сказками, и до сих пор он не может перестроиться. И всё равно — даже так, даже одеждой буду заявлять свой протест против тупой религии. Да и блузки красивые».
☆ ☆ ☆
— Ничего себе ты стал страшный! — вырвалось у меня, когда я упёрлась взглядом в чёрную бороду конспиролога, едва узнав его; раньше он бороды не носил. — Хорошо, что мама моя не видит, с каким игиловцем я гулять иду!
До жутковатой бороды Алиасхаба Кебекова борода конспиролога, конечно, не дотягивала — скорее уж она была как у Шамиля Басаева. Врочем, к Кебекову-то я испытывала даже некоторую симпатию: он, по крайней мере, казался более-менее адекватным…
— Ты всё-таки ездил в Дагестан? — осведомилась я, когда мы обменялись рукопожатием. — Оттуда моду привёз?
— Нет, не ездил. Куда пойдём?
— А мы собираемся именно есть, уверен? — уточнила я, натягивая перчатку. — Или, может быть, культурно просвещаться, смотреть на зверей, приобщаться к науке?
— Есть, наверное. Я с утра не ел.
— Ну веди, Сусанин.
Я нисколько не сомневалась в ответе: в предыдущий этап нашего общения мы большую часть времени ели в каких-нибудь забегаловках. Доходило и до абсурда, когда мы по моей инициативе выходили из кафе (нельзя же всё время жрать!), конспиролог переводил меня через улицу, и мы продолжали трапезу в расположенной там чайной. Я открыто издевалась над ним, что его пищевые привычки — рай для всяких пустожорок, так что он должен молиться на мой принцип платить всюду за себя.
— По поводу бороды, — сказал конспиролог, пока мы ехали на эскалаторе наверх. — Знаешь, мудрые люди полагают, что Кончите — помнишь Кончиту Вурст? — что ей приклеили бороду, чтобы мужчины стеснялись её носить. И реально у меня многие знакомые перестали носить бороду. Что ты, говорят, как Кончита?
По-моему, лицо у меня сделалось, как у Наполеона, который дошёл до Москвы, а там в этот день был выходной.
— Вот ты молодец, что косу не режешь, — добавил Олежка и попытался было потрогать мои волосы, но я злобно ударила его по руке. — Это же связь с космосом.
Вообще я отращивала волосы, зная, что они у меня красивые, однако от его похвалы мне захотелось сделать стрижку под ноль. Я призвала себя к спокойствию и принялась дышать по квадрату.
— Я тебе так долго не звонил, — с раскаянием сказал конспиролог.
— А… — я беспечно махнула рукой. — Кто старое помянет, тому глаз вон.
— А кто забудет — тому вон оба глаза, — добавил конспиролог. — Так говорили наши предки.
— Это они тебе лично сообщили?
— Это в языке осталось, — ответил Олежка, не заметив иронии. — У нас ведь очень древний язык. Ему семь тысяч лет: это Пётр Первый сделал так, что вроде как пять тысяч лет ничего и не было.
— Ах он антихрист, — с сожалением вздохнула я и согнулась от приступа истерического смеха, потому что представила, что Пётр, как и я, был на Покрове, в пользу чего свидетельствуют привитая им мода на украшение ёлочек и учреждение Тайной канцелярии, а заодно попытался пересадить на российскую почву красоту отсутствия точных датировок, хоть и не вполне преуспел.