Мы зашли в какой-то турецкий ресторан, сняли верхнюю одежду и развернули меню.
Здесь было немноголюдно. За одним столиком курила кальян, то и дело передавая друг другу мундштук, довольно разбитная парочка: молодая полная женщина с крашеными волосами и какой-то безликий некрасивый человек без возраста в сером костюме. За другим сидели, деликатно рассматривая столешницу, очень милая девушка и стройный, как кипарис, старший лейтенант. Я плохо разбиралась в знаках различия, звёздах и просветах, которые мой батя называл пролётами, но, по-моему, это был именно старлей. И он почему-то, если не вглядываться ему в лицо и вообще смотреть в его сторону боковым зрением, напоминал Страшилу. «Вот и истерическое расстройство психики, — ехидно подумала я. — Ну, скажем мягче, посттравматическое… только вот я от этого не становлюсь здоровее».
Бездна под ногами словно бы ухмыльнулась.
— Гёзлеме, — со вкусом прочитала я вслух. — Инэгёль кёфтэ. Кытыр мейвели дондурма. Всё, как говорится, ясно… Может, заказать дегустационный сет? Вообще, исходя из твоего умения есть и того, что ты с утра голодный, нам нужно б побольше жратвы… Деньги ведь есть у тебя, Олеж? Много? Вот и чудненько, гуляем. Парень, нам султан-сет, и имей в виду, что счёт будет напополам. — Официант кивнул, а конспиролог попробовал возражать, но я не слушала. — А ты, Олежка, можешь называть меня Хюррем. Возражения по существу есть? Вот и слава духу святому.
— О, да ты уверовала? — оживился конспиролог. — Убедилась, что бог есть?
— Убедилась, — проворчала я, вспомнив дистрофика с Покрова. — Но по-прежнему атеистка.
— Это взаимоисключающие параграфы.
— Это моя личная реальность, — туманно объяснила я. — Оставим её, она неинтересна.
— Ну почему же, — возразил Олежка. — Бог ведь точно есть, в него надо верить.
— Я верю в честность президента и в неподкупность постовых; в заботу банка о клиентах, в русалок верю, в домовых. Ну конечно, бог есть: как это нет того, кто так умеет обманывать? — ехидно процитировала я. — Когда многие живы тобой и без тебя не умрут, что по сравнению с этим значило бы: тебя нет? Вон Алексей Лосев демонстрировал, что вера для верующих — это знание, притом истинное; в их картине мира бог реален, как для нас вот этот стол. Для тебя-то бог по-прежнему реален?
— Я православный, — сказал Олежка кратко, как будто это всё объясняло. — Православный националист.
— Дай угадаю: и ты до сих пор не прочитал Библию. Потому что национализм плохо совместим с идеями Нового завета. А, прочитал-таки? ну молодец! отлично! У тебя очень красивая рубашка, прямо ковёр Серпинского. Сними-ка её и отдай мне. А заодно и твой пыльник, я его продам на барахолке. Раз ты читал ту же Нагорную проповедь, то знаешь, что когда кто ударит по левой щеке — подставь правую, кто попросит рубашку — отдай ему и верхнюю одежду…
— А-а, так ты же понимаешь — это аллегория.
— Удобно ты живёшь, православный, — одобрила я. — Всё, что не подходит, назвал аллегорией и выкинул, это можно и не исполнять. И то верно: в нашем-то климате без верхней одежды попадёшь в Царствие небесное раньше срока, да и вообще у нас нудистов не любят. Знаешь, я сама из мифа об Иисусе выкидываю то, что считаю фальшивым, но я хоть верующей себя не называю и на рай ваш не претендую, мне просто нравится это учение.
— А тебе правда дядя-еврей наследство оставил? — спросил конспиролог с интересом.
— Увы: если б я хоть как-то относилась к погибшим овцам дома Израилева, давно бы уже репатриировалась и получила какую-нибудь Нобелевку, — заверила я его. — Это ты так завуалированно интересуешься, не завтракаю ли я просфорами с кровью младенцев, о которых ты затирал мне в прошлый раз?
— Вот ты напрасно иронизируешь, — серьёзно сказал Олежка. — Ты просто боишься впустить страшную правду в свою картину мира. Но это мы с тобой понимаем, насколько это чудовищно, а они — нет; им с детства в головы вбивают…
— Так, — ехидно перебила я его, — они. Хорошее слово — «они»… Кто они-то, ясно, а вот ты кто — истинный ариец? А скажи, ты читал Розенберга? Ну, идеолога немецкого нацизма? Ну а я читала и сейчас тебя обрадую: ты, друг мой, на истинного арийца не тянешь. Вот я — тяну; у меня даже группа крови первая положительная. — Так что попади я ребёнком в Освенцим или в Саласпилс в то страшное время, нацисты, пожалуй, в два счёта выкачали бы из меня всю мою универсальную арийскую кровушку: прецеденты были. — А у тебя волосы тёмные и уши какие-то нерусские… слушай, ты не еврей, часом? Ты даже внешне чуть-чуть смахиваешь на Ицхака Шамира.