Начать праздновать воины-монахи пообещали ближе к вечеру, а пока разместились на этих своих креслах-матрацах (прямо в куртках для тепла) и принялись пить непонятную бурду, которую они назвали чаем. Внешне она в лучшем случае напоминала парагвайский матэ.
— А что это вообще такое? — поинтересовалась я.
— Осиновая кора с мёдом.
Мне показалось, что я ослышалась, но оба монаха заверили, что ошибки нет и что вкус им очень нравится, в отличие, скажем, от настоя еловой хвои. Ну, в каждой избушке свои погремушки.
— Запоминай, святой брат Страшила, — сказал Цифра со смехом, — за что по традиции пьют первый стакан после посвящения, что бы в него ни было налито. — Он покачал стакан в руке и торжественно поднял его над головой. — Славь свой меч за то, что карцер тебе отныне не грозит!
— А раньше грозил, что ли? — развеселилась я.
— Несовершеннолетнего-то можно и в карцер, если заслужил, — весело объяснил Цифра. — А если взрослого воина посадить в одиночку, то куда меч его девать? Вместе с ним оставить — так они общаться будут, теряется весь смысл пребывания взаперти. А если меч запереть где-то отдельно, душа в нём может и не выдержать одиночества; с нею нельзя так поступать, она нежная. Эти правила, Дина, придумывались давно и теми, кто поумнее нас был. Потому воин, получивший меч, в карцер больше попасть не может. Славь Дину!
— Славлю, — лаконично отозвался Страшила и выпил осиновой коры в мою честь.
— Как ты понимаешь, у меня для тебя есть ещё подарок, — продолжал Цифра. — Ты им из меня всю душу вытряс… Вот казалось бы, Дина, сидит он, сгорбившись, книжку переписывает, голову поднять некогда; а заладил: давай найдём, как заработать, кому другому текст проверим за деньги… Держи уж. Практически как у магистра, отвечаю. Вот гайтан, затяни, как удобно.
Я узнала знакомого «чёрного лебедя»; о подарочной упаковке Цифра не позаботился, но Страшилу, судя по загоревшимся глазам, такие мелочи не заботили. Он тщательно осмотрел подарок, потом дважды продел в петлю-клюв кожаный шнурок и затянул петлю, чтобы кресало не скользило туда-сюда. Затем, примерившись к длине, завязал узел на концах шнурка и торжественно повесил «лебедя» на шею.
— Спасибо, — горячо сказал Страшила, приложив руку к сердцу. — Мне теперь, кажется, и желать больше нечего.
Цифра улыбнулся словно бы с затаённой грустью и отпил ещё осиновой коры.
Страшила объявил, что сначала он какое-то время намерен тренироваться один, а когда я немного привыкну, попробуем спарринги с Цифрой, который уже посвящён в нашу тайну.
— Не дрейфь, Дина, — сказал он, бессовестно позаимствовав моё любимое выражение, — будем приходить в лабиринт утром, до завтрака, когда никого ещё нет. Найдём безлюдное место, постепенно привыкнешь. Торопиться-то некуда.
Я с любопытством посмотрела на Страшилу. У него изменилась даже манера говорить. Возможно, его некоторая неуравновешенность ранее действительно объяснялась всего лишь здешними дикими обычаями перед инициацией. Впрочем, пока рано делать выводы. Может, это было как раз его нормальное состояние, а сейчас на него напал добрый стих. Вон он какой счастливый, аж светится, почище той вазочки в сетке, которую магистр зажигал.
— А что у вас при посвящении происходит?
— Об этом нельзя говорить, — признался Страшила, проконсультировавшись взглядом у Цифры.
Вот я так и знала, что ранее они не случайно ушли от ответа. Но они ещё не понимали, что бывает, если дать мне почуять какую-то тайну.
— Да ладно вам, парни! Я-то вот вам всё, считай, рассказала, как на духу, а об этих фаер-шоу, может, тоже нельзя было говорить. Откровенность за откровенность. Я никому не скажу, мне и общаться-то не с кем, кроме вас. Мне правда интересно.
Эх, надо было наврать, что я не раскололась у магистра, только потому что ранее дала честное слово помалкивать: сейчас бы имелся железный аргумент в пользу моей идейности!
Я видела, что Цифра готов расколоться, а вот Страшила потряс головой:
— Виноват, Дина, нельзя.
«Что ж они там делают-то такое?» — вот теперь мне действительно стало интересно. Чтобы продемонстрировать монашкам, что удивить меня сложно, я рассказала им про самые безумные обычаи инициации на Земле. Начала с бразильских дикарей с плетёными рукавицами, набитыми жалящими муравьями-пулями, а закончила коряками и чукчами, которые, в отсутствие в их широтах муравьёв-пуль, тренировали чутьё детишек, подкрадываясь к ним сзади и обжигая тлеющей головёшкой. А в качестве инициации, опять-таки крадясь вслед за ничего не подозревающими деточками, пускали в них стрелу. Успел отпрыгнуть — выжил, не успел — что ж, естественный отбор, поддержание здоровья общества. This is Sparta!