Может, конечно, я просто ещё молодая. Но если когда-нибудь к старости скачусь в вот такое инертное принятие, поеду на загнивающий Запад, организую себе эвтаназию и приплачу за то, чтобы умереть стоя!
— А ты полагаешь, что любить можно много раз? — осведомился конспиролог, убрав телефон.
— «Обыкновенную историю» Гончарова читал? Вот прочитай вместо этих твоих Волотов. Там есть один чудо-персонаж, дядюшка, который обвинял племянника в том, что тот несёт дичь. Послушал бы он тебя… Люди, у которых нет опыта, по молодости лет действительно полагают, что «кто сгорел, того не подожжёшь». Поэты, опять же, спекулируют на таком. Но если гуляке Есенину это простительно, то слушать жалостливые песни про то, как мама плакала от радости, а потом жениха увели, и теперь, получается, невесте надо уйти в монастырь — как минимум безвкусно.
Сердце, как говорил Пётр Иванович Адуев, преглубокий колодезь: долго не дощупаешься до дна. Почему Адуев смог наставить племянника на путь истинный, так что потом и сам слегка ужаснулся, а я вот не смогла вытащить Страшилу из его чудовищных рамок?
— Ты какая-то обычная, — грустно заметил конспиролог. — Как все. Ты не можешь мыслить шире.
— Такой уж у меня умвельт, — хмыкнула я. — Ты тоже не можешь, друг мой: ты вон веришь во всесилие франкмасонов и в то, что лучезарная дельта на купюре заставляет людей жить не по средствам, зарывшись в кредиты, спускать зарплату на букмекеров и лотерейные билеты, наливаться алкоголем и в таком состоянии зачинать ребёнка.
— А куда деваться? — вздохнул Олежка. — А Рокфеллеру вон шестое сердце пересадили.
— Ну так надо радоваться развитию трансплантологии, сегодня — ему, а завтра — нам шестое сердце пересадят! — разозлилась я. — На нём, считай, тренируются перед операциями для нас — за его же деньги. И вообще Дэвид Рокфеллер на благотворительность потратил столько, сколько мы с тобой за всю жизнь не заработаем. Шестое, ты уверен? Погоди-ка…
Я вытащила смартфон, боясь поверить в то, что это правда; разумеется, новость оказалась липой.
Олежка уткнулся в тарелку и объявил, что наверняка Дэвид Рокфеллер просто заплатил кому надо, чтобы эти сведения отозвали и дезавуировали. В рамках этой кампании первоисточник, мол, и был подменён на аналог нашей «Панорамы»: знаем мы этих евреев.
— Олеж, — сказала я проникновенно, — а Олеж, ну стыдно должно быть. Ты пойми, что у тебя в сознании есть некий архетипический образ врага, его туда специально зашивают, чтобы ты жил по двоичному коду: свой — чужой, свой — чужой. А потом этот образ эксплуатируют — сам знаешь, как. «Полем чести» загон скотобойни назвали, а гаубицы ваши — «железногубыми братьями», и это стерпела бумага. И это не евреи делают, я тебя заверяю, потому что уж слишком часто их помещают в такую вот рамочку с подписью «враг», нахрен им это надо. А тебе самому-то не мерзко от того, как молниеносно меняется образ врага в этой рамочке в зависимости от конъюнктуры? Немцы, американцы, англичане, афганцы, чеченские сепаратисты, игиловцы, западные украинцы, прости господи. Ты со своими евреями как минимум отстал от государственной политики, они не в моде уже. К тому же ты вот говоришь, что православный: так Иисус-то тоже был евреем.
— Ну каким ещё евреем, — хмыкнул Олежка. — Веришь тому, что в этих сто раз переписанных книжках изложили.
— Вот я не отрицаю, что они переписаны по сто раз, и точно не всему в них надо верить, и всё-таки: раз уж мы мыслим в этой парадигме, давай будем опираться на текст. Если бы Иисус не был евреем, с какой стати окружающие принуждали бы его исполнять шаббат? — Я изложила свою любимую историю о брении, демонстрировавшую, что у Иисуса было чувство юмора. — Шаббат — это, знаешь ли, праздник, когда ничегонеделание дарует человеку Менуху, когда он, отрываясь от повседневности, ясно видит истину, дарованную ему Господом богом. И не абы какому человеку, а исключительно сынам Израилевым, ибо это знамение только для них. По Талмуду кое-какую работу дозволяется скинуть на выполнение не-иудею, потому что ему-то всё равно. Если бы твоя гипотеза была верна, никто бы не цеплялся к Христу по поводу соблюдения субботы, я тебя уверяю.
Я поймала себя на том, что в запальчивости мешаю понятия «еврей» и «иудей» и вообще рискую начать говорить тем же языком, что и конспирологи.