— Так это агностицизм, — насмешливо возразил мужик.
— Чёрта с два, — ответила я с такой же насмешкой. — У агностиков мир не поддаётся полному познанию — и ничего достоверного о боге, если он и есть, узнать мы не можем. Так вот когда ты сказал себе, что истина непостижима, она именно такой для тебя лично и сделалась; а чтобы к ней приблизиться, надо стремиться к её постижению всей душой, не застревая на том, что, как тебе кажется, ты о ней знаешь, и веря, что преуспеешь: тогда и полетишь по асимптоте, а не застынешь на мёртвой нулевой отметке. Ибо неподвижность — это смерть: оставаясь на месте, проиграешь.
Вообще-то я сейчас слушала себя со стороны с некоторым удивлением, не понимая, сама ли всё это озвучиваю: оглядываясь назад, я бы сказала, что мой атеизм как раз начал втискивать меня в форму для отливки, и гипс уже застывает; разумеется, без веских доказательств я от него не откажусь, и всё равно нужна профилактика ригидности мышления.
— Ещё и с мазохистскими наклонностями, — язвительно заметил любитель кальяна. — Снова сердечком на те же грабли.
— Ничего: моё сердечко тоже из металла отковано, зазвенит звонче, — хмыкнула я, вспомнив свой покровский облик.
— Вот ты где, — раздалось за моей спиной.
«Кого ещё там черти принесли?» — подумала я, автоматически сгребла салфетку вытереть губы и, повернувшись, чуть не подавилась ею.
— Вы только посмотрите на неё, — продолжала всё так же уродливо накрашенная Лада. — Уже с мужчиной сидит. А и месяца не прошло, как с Покрова вернулась, похоронив моего сыночка. Что таращишься? Он ради тебя собой пожертвовал, сломать тебя, бесстыжую, не смог!
Она говорила что-то ещё, но я не слышала.
Эта женщина знает, где я была и что там происходило.
Эта женщина действительно что-то такое мне предсказывала.
Она может видеть будущее и всё-таки дала мне такие расплывчатые инструкции, что вся миссия оказалась запоротой, а Страшила — как теперь выясняется, её сыночек, — погиб…
Я, не глядя, сгребла со стола ножик. Охотнее всего я вцепилась бы этой стерве в волосы, но она была взрослее и тяжелее, и перевес был бы на её стороне. Конечно, лезвие столового ножа не острое, но жить с полоской металла в глазнице не сможет ни одна ведьма…
— Дина! — конспиролог схватил меня за руку.
Я уставилась на него и почему-то сразу пришла в себя. Стоп. За неё ведь срок дадут, как за человека. И раз она здесь, значит, ей что-то от меня надо. И если Страшила — действительно её сын, возможно, это что-то выгодно и мне. Никогда не поверю, что родная мать могла бы спокойно наблюдать, как её ребёнок умирает. Наверняка у неё был какой-нибудь джокер в рукаве. Только надо держать себя в руках.
В конце концов, даже Ворониха любила своего Несмеянку, а они с Ладой одного поля ягоды.
— Здравствуйте, Лада батьковна! — я вскочила, обняла и по-брежневски расцеловала ошалевшую ведьму, надеясь, что меня не стошнит от отвращения. — И не чаяла узреть снова ваш дивный лик! Мы как раз уже заканчивали. Хотя ты, Олеж, можешь продолжать трапезу. Парень, принеси счёт, пожалуйста!
Ожидая официанта, я втихомолку поглядывала на дивный лик Лады. Она была так густо и безвкусно накрашена, что я не могла определить, есть ли у неё внешнее сходство со Страшилой или нет. И мне это не нравилось, потому что я вынужденно изучала лицо моего бойца дольше, чем любой скульптор — свою модель; и наверное, если бы сходство было, оно бы бросилось мне в глаза, несмотря на любой макияж.
— А это кто? — шёпотом спросил меня конспиролог, глядя на размалёванное лицо Лады с опаской; та поглядывала на него с открытой неприязнью.
— За мной один парень полгода ухаживал, это его мама, — жизнерадостно ответила я. — Она меня винит в том, что я его уговорила полезть в подвалы Ватикана: его там убили рептилоиды, а я сбежала. Я вообще хотела и тебе предложить съездить со мной в Ватикан, но ты, оказывается, будущий отец…
Конспиролог взглянул на Ладу и, видимо, вспомнил, с чего она начала разговор; он слегка позеленел, но, к моему удивлению, не убежал тут же, роняя тапки. Может, ему было жалко оставлять недоеденный сет.