— Если вы меня там закроете, пожалуюсь тому дымозавру, — предупредила я. — Ограничение свободы — это тоже вред, и ещё какой. Статья сто двадцать седьмая УК РФ.
— Сможешь уйти оттуда, как только захочешь, — пообещала ведьма.
«Не хватает только тревожной музыки», — подумала я и осторожно шагнула в портал, стараясь не задеть зубчатую кромку. Я чувствовала себя русским князем, заходящим в шатёр хана, а Лада вполне сошла бы за шамана, повелевающего не касаться порога.
Кругом было темно, и я, недолго думая, включила фонарик на телефоне. Если кто нападёт — ткну ему ярким светом в глаза, небось очумеет. Несмотря на все гарантии ведьмы, меня начинала бить дрожь: даже не от темноты, а от запаха, который был словно бы квинтэссенцией ужаса.
«Возможно, это опять гипноз, — заметила себе я. — Наверняка можно добиться и зрительных, и обонятельных галлюцинаций. Может, на мне сейчас вообще используют инфразвук, вот я и вибрирую от страха».
Я покачала фонариком из стороны в сторону — луч метался вполне естественно. Потом подошла к стене и посветила на неё, всматриваясь: камни выглядели натурально и не расплывались, как текстуры в «Майнкрафте». Я заподозрила вдруг, что это чёрный туф, и у меня перехватило дыхание; и тут же у меня всё вылетело из головы, потому что я увидела в двух шагах от себя распростёртого на полу Катаракту и непроизвольно выронила телефон.
Я узнала его только потому, что за секунду до этого поняла, что именно увижу здесь и почему Лада так гнусно ухмылялась. Когда я читала «Ложную слепоту» Питера Уоттса, мне было очень интересно, как это: смотреть в упор на объект и не видеть его, пусть даже он отслеживает активность твоего мозга и перемещается между стробоскопическим восприятием картинки. Теперь я поняла, каково это, когда ты не видишь то, на что смотришь, просто потому что мозг отказывается расшифровывать картинку…
Как я могла уйти с Покрова, самоустранившись от исправления своих ошибок, как вообще осмелилась решить, что Щука мёртв, не зная этого наверняка? Если бы я дала себе труд задуматься всерьёз над словами центрального, то поняла бы и сама, что никто не станет убивать сразу столь ценный источник информации, у которого такая прекрасная память. Да и разве не мне тот же центральный популярно объяснил всё на трибунале?
А мне было слишком больно вспоминать о Щуке, поэтому я и позволила себе поверить, что он мёртв… потому что так было проще…
— Господи, — пробормотала я, замерев и не слыша саму себя из-за стука крови в ушах. — Простите меня… простите, пожалуйста… — Магистр не шевелился, и я не знала даже, жив ли он, но не могла замолчать. — И Страшилу простите, он хотел вам рассказать, но не успел…
Я думала, что большего ужаса, чем сейчас, испытать уже невозможно, и поняла, как ошибалась, когда у изломанного, изуродованного трупа на полу открылись глаза и вдруг, сфокусировавшись на мне, засияли жизнью и восторгом. Я испугалась его просто до безумия, как чего-то противоестественного, потому что человек в подобном состоянии не должен так смотреть и вообще открывать глаза, он должен лежать в морге или на кладбище. Он был для меня как какой-то чудовищный оживший парадокс, как куб Эшера, воплощённый в реальном мире, и хоть я и понимала разумом, что он физически не сможет даже двинуться, что это попросту невозможно, всё равно прижалась лопатками к стене, глядя на безжизненную руку, непохожую на человеческую из-за неестественно вывернутых фаланг, и не в силах побороть беспредельный ужас; и, уловив при этом на потолке движение собственной же тени от фонарика, чуть не сошла с ума…
Мне показалось, что грудную клетку Катаракты словно бы свело судорогой, настолько мучительно ему было даже делать глубокий вдох, а потом я услышала голос, не громче шипения воздуха из проколотой велосипедной шины, но до жути внятный:
— Не бойся… маленькая…
Под моей головой почему-то был гладкий пол, зубы стучали о край чашки, на воротник лилась вода. В глазах было темно, и где-то сбоку нависали тусклые огни искусственной ёлки.
Я знала, что это не пол, а тонкая рисовая бумага, а под ней бездна. И это не вызывало у меня ужаса, как раньше, потому что сильнее было удушающее чувство вины, знание, что в моей власти было сделать всё по-другому. И само моё тело было хрупкой, полой, пустой оболочкой, как у куклы; ткнуть пальцем в грудь — проломится…