— А Страшила-то тут воплотится как человек или какая-нибудь сороконожка? — вяло спросила я.
— Как ты себе его представляешь, — обтекаемо ответила Лада, не скрывая ехидства. — Так что советую особенно не задумываться о сороконожках.
— Да он не мог быть сороконожкой, иначе бы меня даже не поняли, когда я просила делать ему массаж сердца и искусственное дыхание, — заметила я, поразмыслив. — Плюс не думаю, что у сороконожек есть отпечатки пальцев. — И вряд ли их можно убить, вонзив кинжал между нижним окончанием черепа и первым шейным позвонком. — А дышать-то сынуля ваш тут сможет или сразу умрёт? Ой, не изображайте оскорблённую невинность: вы уже столько всего понатворили… Значит, если я соглашусь умереть, вы вернёте Страшилу, вытащите Щуку… и он должен быть полностью в порядке, как тогда, когда я его увидела в первый раз… никаких гангрен и сепсисов… — Я закрыла глаза, меня мутило. — И вернёте ему полномочия великого магистра. И я хочу, чтобы дух святой вселился дальше в кого-нибудь вменяемого, с жёсткой рукой, кто почистит богему от швали и никоим образом не будет мешать Щуке.
— А вот это невозможно, — со странным выражением лица прервала меня Лада, — потому что ты своим проклятием отняла у них святой дух. Там до сих пор никого не осенило его благодатью, хотя сопливый боженька умер примерно в одно время с вами. Не замечала разве: то, что ты от души желала, будучи мечом, обязательно сбывалось?
Вот сейчас я ошалела.
— Ничего там не сбывалось: я первым делом пожелала свой нормальный родной облик. И мечтала, чтобы Страшила ушёл из монастыря вместе с Августинчиком! И просила, чтобы он ожил, уж это я совершенно точно озвучивала вслух!
— Теперь-то ты в своём обычном виде, — ехидно заметила Лада. — И я тебе даю возможность оживить Страшилу — ценой твоей жизни, как ты и просила. Неисповедимы пути господни. Нужно было лучше формулировать.
— Нужно было лучше объяснять!!
Наверняка она просто врёт, пользуясь тем, что я не могу помнить всё, что наговорила на Покрове. А у меня сейчас были дела поважнее, чем рыться в памяти ради умозрительного интереса.
— Ладно, допустим. Тогда я хочу, чтобы умников, которые это организовали, замели, и… и… и пусть Щука сам решает, что с ними делать. — Вообще-то мне безумно хотелось отправить наших рептилоидов на место того содрогающегося полутрупа на полу, и в то же время язык не поворачивался обречь хоть кого-то на подобное; с другой стороны, у меня, в отличие от магистра, нет и морального права решать, не заслуживают ли они этого; надеюсь, что и не появится. — И ещё я хочу, чтобы ему никто не мешал проводить его преобразования… чтобы у него всё получалось… — Я хотела пожелать ему спокойно умереть от старости, но вспомнила, что идейные воины-монахи не очень-то ценят такую перспективу; а магистр хоть и умный, однако кто его знает… — Чтобы он дожил до максимально возможной планки возраста на Покрове, и здоровье его тревожило по минимуму. И Страшиле того же. На меньшее я не соглашусь, даже не торгуйтесь.
— Ну хоть сейчас про сыночка моего вспомнила, — ядовито произнесла Лада.
— Да, это моё упущение, — согласилась я. — А ещё желаю Страшиле нормальную любящую мать… ой, извините, это, я так понимаю, невыполнимо даже для вас. — Ведьма посмотрела на меня с нескрываемой ненавистью. — Ну тогда я также принимаю ваше предложение по получению нами завтра квартиры от Минобороны.
Это, наверно, был уже перебор, однако жизнь у меня одна, и какой бы никчёмной я её сейчас ни считала, за понюшку табака я её не отдам.
— Почти всё это возможно, — сказала Лада, помедлив, и я даже удивилась, что она не спросила, не пора ли мне откалибровать борзометр. — Просто… ведь в памяти-то у предмета твоих воздыханий всё останется: то есть он не будет таким, каким ты его увидела, с этой точки зрения.
— Но он же не сошёл с ума? — уточнила я. — А в целом, как вы видите: взгляды у него не поменялись? — Я имела в виду, не станет ли Катаракта сам жечь теперь всех напропалую, но Лада, не дослушав, с издёвкой покачала головой, и меня замутило. — Тогда я согласна.
— Клянись, — приказала ведьма.
— Обойдётесь, — отрезала я. — Хватит вам и простого согласия. Христос, знаете ли, учил не клясться, и я тут с ним солидарна.