До чего докатилась, гуманистка хренова: сетую, что не могу совершить убийство!
— Зачем же надо было доводить до такого? — прибавил Щука мягче. — Я затем и приходил, чтобы тебе не пришлось иметь дело с нашим змеиным кублом; а предотвратить то, что случилось, было не в твоей власти.
Я мрачно подумала, что он так говорит, просто потому что не в курсе, на что я способна, если меня довести, но не стала спорить. После драки кулаками не машут.
— «Кублом», — проворчала я вслух. — Ты, брат, антитеист-то ещё почище меня!.. и на самой верхушке? Жалко, ты сразу не представился… А ты знал, что мои слова сбудутся и это будет ваш последний бог?
Щука утвердительно прикрыл веки; он сделал это очень серьёзно, но я почему-то почувствовала себя Августинчиком, когда объявляла ему, что мы со Страшилой не погибли в неравном бою только из-за его шнурочной активности. А может, это и впрямь было так, и одной моей убеждённости в торжестве справедливости оказалось бы недостаточно: может, моя убеждённость как раз и подтолкнула Августинчика завязать шнурки тому умнику; у меня возникло ощущение, что я сейчас рехнусь.
Вот что вы сразу не сказали мне о моих возможностях, собаки такие, я бы вам тут что хорошего понапредсказывала, пока могла! Я понимаю ещё, вначале, до инициации: неизвестно, что у меня там на уме… но когда по поведению Страшилы стало ясно, чего я добиваюсь, можно было и намекнуть! Впрочем, на тот момент меня ведь уже «протестировали» по доносу какого-то лишенца и, видимо, исключили возможность наличия у меня души. Хотя Катаракта, между прочим, мог бы нормально изложить ситуацию, когда зашёл к нам напоследок, раз уж всё равно подозревал; однако у меня язык не повернулся бы за что-то ему сейчас пенять, пусть даже он и усмехается, как обычно. У меня вообще было чувство, что я — какой-то наивный ребёнок из песочницы, который решил поиграть со взрослыми по их правилам; и если взрослых-то это забавляет, то мне вот как бы напрочь не двинуться от шока…
Мне нужно было сказать то, для чего я, собственно, и решилась прийти сюда изначально, и что никак не могла заставить себя озвучить, оттягивая этот момент шутками и пустой болтовнёй; и мне вдруг впервые стало действительно страшно, потому что я знала, насколько Катаракта может быть безжалостным и жестоким, как говорится, жнёт, где не сеял; и если уж ему что вздумается, мой статус бывшего поющего меча никак меня не защитит. Может, и не стоит этого говорить, как и советовала Лада? С другой стороны, что он мне сделает? В крайнем случае я просто задохнусь тут через несколько минут. Хрен редьки не слаще, Страшилу только жалко. Но себя мне тоже было жалко: мне и так было непривычно тошно от самой себя, и я знала, что если промолчу сейчас, вообще не смогу смотреть на своё отражение в зеркале.
— Я хотела… дело в том, что я только сегодня узнала… про такую особенность пожеланий меча, — я сцепила пальцы кончиками внутрь, стараясь подбирать слова побыстрее, потому что времени было мало. — И мне тут сказали… что это я в запале пожелала тебе после того доноса на Страшилу… всё то, что с тобой случилось. В общем виде, конечно. Я не помню точно, но допускаю… я понимаю, что просить за такое прощения — детский сад… просто хочу, чтобы ты знал: если это действительно так… мне правда жаль… я, честное слово, никогда всерьёз бы ничего подобного не пожелала, вообще никому!
— Посмотри сюда, — перебил меня Щука с неожиданной силой в голосе; я заставила себя взглянуть ему в глаза и замерла, потому что лицо у него сделалось какое-то невероятно одухотворённое, и он своим горящим взглядом словно бы вытаскивал меня куда-то наверх; я вдруг почувствовала себя электроном, который тянут на более высокий энергетический уровень, так что его орбитальная форма расширяется, ощетинивается флуктуациями — а ведь электрон никуда не может деться… — Плюнь в лицо тому, кто тебе это сказал, ясно? И не верь ни единому его слову.
— Но я же ведь и правда могла сгоряча пожелать что-то такое!.. — мяукнула я с отчаянием, чуть не плача. — Это просто… скотство какое-то, если так, у обычных слов не должно быть подобной власти! То есть ты можешь таким вот предсказанием вынудить кого угодно убить, украсть, натворить любой дичи?
— Не можешь… объясни ей, — потребовал Щука, и я всё-таки разрыдалась, потому что видела, как у него на языке теснятся слова, но ему сложно говорить; и у меня было чувство, что я своими руками довела его до этого.