— Он хочет сказать, что свободную волю разумного существа никто не отменял, — абсолютно спокойно произнёс бритоголовый, заверивший меня ранее, что они всё равно отправились бы вызволять Щуку, что бы там ни натрепала «Первая непорочная мать»: я узнала его по голосу. — Это не окно, которому можно пожелать открыться. И даже не благословение, которое можно забрать. Что бы кто ни захотел или предсказал, это не сработает, если вступает в конфликт с волей исполнителя. Сработает, только если и он сам хочет того же.
Я бы сказала, что, наоборот, это окну не прикажешь открыться, а вот человека можно убедить в чём угодно разными способами. Но потом вдруг вспомнила, как однажды то же самое окно действительно ни с того ни с сего распахнулось шире, создав сквозняк и захлопнув дверь на пальцах дружка Балаги: по-моему, я тогда что-то такое бормотала от отчаяния. Может, и Августинчик на самом деле заговорил, потому что я объявила ему авторитетным тоном, что он это сможет, а он-то, разумеется, хотел того же?
И кажется, я догадываюсь, как так вышло, что Страшила излечился от пареза и не умер от той ведьминской отравы. И Ворониха-то про мои возможности явно знала, потому и просекла, что я живая, и панически боялась всего, что я могла сказать и пожелать ей.
А я сама: ведь пообещала Страшиле, что устрою в его республике геноцид, и как раз тогда меня шатнуло на путь инфразвукового тёмного властелина; меня передёрнуло от мысли, что тот рыжебородый кузнец не успел бы меня сломать. Не шибко-то у меня свободной воли, как я погляжу, я же буквально чудом остановилась. Но ведь остановилась…
— Вы вот сейчас серьёзно? — подозрительно спросила я. — Это всё слишком хорошо звучит, чтобы быть правдой… Может, вы это вообще только что придумали?
Бритоголовые от души заржали.
— Истинная правда, — заверил меня Щука, улыбнувшись. — Я бы поклялся своим мечом, но могу поклясться лишь обломками.
— Чёрт, — с искренним сожалением сказала я; со стороны могло показаться, что я сочувствую горю магистра, но на деле мне было до зубовного скрежета обидно, что я не могу сама занять вакантное место рядом с ним из-за договорённости с Ладой. — Да я верю тебе… и вообще-то я не одобряю клятвы, из-за них в основном все беды; не смущает вас, что для аттестата зрелости переписываете книжку, где сказано: «Не клянитесь», а потом ничтоже сумняшеся клянётесь напропалую? поменяли бы практику в вашем ордене, а то это какое-то лицемерие.
Я видела, что Щука закусил губу, чтобы не рассмеяться: ну конечно, людей на должностях типа великого магистра подобные мелочи никогда не смущают. К тому же чья бы корова мычала, моя бы молчала: разве не я пять минут назад дала Ладе клятву, да ещё и какую? Я-то, конечно, предпочла бы не давать ей вообще никаких клятв… но иногда тебе не оставляют выбора…
— Отчего ж ты не обратилась ко мне прямо, если хотела что-то изменить? — укоризненно спросил Щука, посерьёзнев.
— А это вы сами виноваты, понапридумывали ваших уставов! — возмутилась я. — Да и нормально к тому же ничего не объясняете! С меня так-то покойный брат Цифра слово брал, что я молчать буду, а то ещё вступлю с тобой в сговор против Страшилы!
— Ну разве можно… против Страшилы… — с иронией отозвался Катаракта, но улыбка его скорее напомнила оскал, и я вдруг ясно увидела, что ему очень больно, а он всё равно мне отвечает.
— Ты давай тогда лучше молчи, — распорядилась я и задышала ещё чаще. — Хоть я и обожаю твою дикцию… Ты не переживай, что меч сломали, это не страшно, жизнь от этого не закончилась. Это же только железка, новый сковать на раз-два, умеючи-то. Эх, у вас тут Сера хорошо ковал… славный добрый Сера… Парни, вы не в курсе, может, он всё-таки жив ещё? — я обернулась к бритоголовым, но они явно не знали. — Ну если жив, то рекомендую: технически-то меня, конечно, ковал не он, однако физические характеристики брали, судя по всему, с его творения; так вот он скуёт отменный меч, отвечаю.
— Так ты сама приходи, зачем железо тратить, — усмехнулся Катаракта, словно бы не услышав, что я велела ему молчать. — Или не понравилось у нас?
— Вот я бы с удовольствием, но у меня ещё есть дела, — вежливо отказалась я, стараясь сдержать нервную дрожь от его слов: кто бы знал, насколько я хотела поучаствовать в разгребании здешнего бардака, не говоря уже о моих нежных чувствах к магистру. — Как закончу всё — авось и вырвусь к вам.
— Дела-то толковые? — поинтересовался магистр. — Или те, в которых признаться стыдно?