— В урочный час, назначенный для бденья, — напевала я в ритме немецкого военного марша, — в заветный час, секретный от семьи, слетаются к окну, как привиденья, умершие товарищи мои…
Всегда надеялась умереть не так, как описанные в филатовском стихотворении раздолбаи; правильно говорят, бойтесь своих желаний. Так мне и надо за мою гордыню; но вот никогда бы не подумала, что меня можно довести до такого позорища как самоубийство, в этом-то действительно, как ехидствовал магистр, признаться стыдно… хреновый из меня Кола Брюньон…
Дальше я позвонила в ЦКБ и на всякий случай уточнила, работают ли они с утра, всё-таки будет суббота; они меня не разочаровали. Вообще-то кроводача не очень хорошо согласовывалась с недавним циклом: в идеале следовало бы подождать несколько дней, чтобы не издеваться над организмом, но этих-то дней у меня и не было. Ну ладно, не критично, навру там в анкете по датам: главное, чтобы не дали отвод по железу. Авось кому напоследок сгодится моя кровушка.
А затем поехала в бассейн. Мне хотелось поплавать в прозрачной подогретой воде — а не в холодной, тянущей на дно.
Медицинская справка у меня была не просто липовая, а сверхлиповая. Обычные заполненные справки полагалось покупать прямо на втором этаже здания бассейна у сотрудника за четыреста рублей; я же, купив в своё время «липу», отсканировала её, затёрла в фоторедакторе даты и распечатала в нескольких экземплярах, которые использовала по мере необходимости.
Вода была изумительная, хотя народу на дорожках хватало.
В бассейнах я никогда не ныряла, потому что не любила, когда хлорная вода заливалась в нос. Причём у меня даже был специальный носовой зажим, но я терпеть его не могла. Я сопоставила это чистоплюйство с моими планами на следующий день и чуть не захлебнулась от смеха.
В виски мне в буквальном смысле слова стучала «Дорога» «АукцЫона»: она всегда действовала на меня подобно настойке элеутерококка. Я целенаправленно не думала ни о чём серьёзном, давая себе передышку. Какая-то девушка алчно покосилась на мои туфли для бассейна из полупрозрачного полимера с блёстками, и я решила бдеть, чтобы их, часом, не свистнули. А потом передумала: хоть бы и украли, какая уже разница? И, перевернувшись на спину, засмеялась, вспомнив, что эти туфли мне подарил какой-то пикапер с претензией на оригинальность. А я в ответ купила ему коробку шоколадных конфет, потому что мы как раз беседовали об убийстве Евгения Коновальца; и, разумеется, не преминула, передавая коробку, по-судоплатовски перевести её из вертикального положения в горизонтальное. Конфеты мы съели там же.
Обиднее всего было то, что к вечеру в моей голове вдруг разом начало роиться огромное количество невоплощённых идей. Я вспоминала то, что хотела сделать, сочинить, создать, чем ещё можно увеличить энтропию Вселенной, и всего этого было так много, что я подозревала, что мне не хватило бы и двухсот лет, которые я себе намерила. Но в конце концов, у всех людей остаются свои нереализованные планы, и им тоже не хочется умирать, не воплотив их в жизнь.
Кое-что, однако, я всё же воплотила: написала конспирологу простыню текста, ещё раз подробно изложив доводы насчёт пользы УЗИ и безопасности его использования. Я видела, что Олежка прочитал моё сообщение, но ничего не ответил: ну ладно, авось что в голове и останется.
— Ну слава богу, — сказал отец, когда мы все вместе ужинали. — Дожили наконец.
— Слава, — поддержала я и вспомнила, как кричала вечную славу великому магистру… а он, получается, и это слышал…
— Ты словно бы не рада, — заметила мама.
Чутьё у неё всегда было сверхъестественным.
— Да потому что это позор, — сказала я миролюбиво. — Ну объективно: ведь жить в этой коробке, как она есть, нельзя. А если у кого-то нет денег на ремонт? Обидно за вас, офицеров России. Разве этого вы с отцом заслужили?
Они кинулись доказывать мне, что счастливы и что досталось нам настоящее сокровище; и я знала, что они сами сейчас убедят себя в этом. Чтобы поляризовать накал, я время от времени скептически поднимала брови. «Родители, родители, — подумала я с сочувствием. — Плохо вы меня воспитали. Вроде бы и научили всему, и относились ко мне лучше, чем многие отцы и матери относятся к своим детям. И любили всегда, хоть и, конечно, не так, как Димку. — Но я никогда, ни одной секунды не ревновала их к нему, и это не было ложным воспоминанием. — И всё-таки что-то, наверное, во мне не так, раз я настолько спокойно делаю этот выбор. А может, просто сдвиг по фазе».