Мне вдруг стало интересно, какая этимология у этого выражения, и я незаметно посмотрела в телефоне, делая вид, что слушаю родителей. Из самого подходящего нашлось медицинское значение слова «фаза»: в психиатрии приступ психической болезни, по окончании которого не происходит существенных изменений личности. Вообще-то я заподозрила, что по этому определению можно кого угодно запереть в жёлтый дом, но значение мне понравилось, и я понадеялась, что моя эпопея с манией инфразвукового властелина и бездной под ногами была всего лишь такой вот фазой. Сколько бы мне ни оставалось жить, я хотела делать это в здравом рассудке.
Дорога: восемнадцатое апреля
С утра пораньше я позавтракала и принялась экипироваться. Стефан Цвейг в «Нетерпении сердца» ехидствовал над тем, что человек стремится уйти из жизни красиво: мол, какая-то женщина сделала в парикмахерской причёску и накрасилась, а потом бросилась с пятого этажа. Я же, прямо как Чупакабра, была уверена, что и так красивая. И меня всегда веселило, что перед смертью непременно надевают чистое бельё: как будто обычно его не меняют неделями. Ну это разве что на войне…
— Купальник, что ли, взять с собой? — ехидно сострила я, оглядывая похудевшие стопки одежды в шкафу.
Брать его я, разумеется, не стала, а вместо этого оделась, как на встречу с конспирологом, добавив для пущей потехи только чёрный галстук. Повязывая его, я живо припомнила весёлые истории о советских гражданах, которые, получая за границей приглашения с пометкой Black tie, не знали, что речь идёт о вечернем-коктейльном платье или смокинге (а спросить у кого-то считали ниже своего достоинства), и приходили в деловом костюме с чёрным галстуком. Ладно там — надеть под «бабочку» сорочку с обычным воротником; но костюм, да ещё если он выдержан в чёрно-белой цветовой гамме, с чёрным галстуком — это же фактически человек собрался на похороны!
Ехидно цитируя про себя вечного Молочкова, я рассовала по карманам плаща телефон с наушниками, банковскую карту, билеты, паспорт, студбилет, расчёску и пачку бумажных платков. Сумки я, как и Страшила, терпеть не могла. Я задумалась, не взять ли компас, чтобы не поплыть от большого ума на запад вместо востока, но рассудила, что в крайнем случае сориентируюсь по навигатору в телефоне.
— Вернусь поздно, не беспокойтесь, — предупредила я родителей. — Может быть, даже не сегодня.
Они посмотрели на меня, и моё сердце виновато сжалось. Вот если бы моё чадо однажды ушло из дома в костюме мода без мотороллера, а потом его бы нашли утонувшим в другом городе?
— У тебя всё нормально?
— Как нельзя лучше, — истово солгала я.
— Куда идёшь-то хоть?
— За кудыкину гору.
— Дин, ну далеко? — вступила в разговор мама.
— Далеко — отсюда не видать, — подтвердила я: у бабушки я переняла немало хороших рифмованных отговорок.
И вдруг мне показалось по глухому ворчанию бати, что он догадывается, что я ухожу совсем не поскучать на берегу Яузы, и не просто так глаза у него настолько угрюмые. И мама смотрит на меня как-то слишком беспомощно… «Да ладно, что за мракобесие, не телепаты же они, — остановила я себя. — Всего лишь устали от моих выкрутасов и того, что я вечно где-то брожу… Если бы понимали, то точно бы никуда меня не пустили».
И я в срочном порядке ощетинилась, пока родители, чего доброго, не попробовали наложить вето на мои прогулки по неведомым дорожкам.
— Что, бать, хочешь, я буду дома безвылазно сидеть? Я могу. Нет, хочешь?
— Он не хочет, — сказала мама успокаивающе, — а ты не ворчи, она подрастёт ещё…
— Подрасту, — пообещала я, не моргнув и глазом. — Но не скоро. Терпите.
— Скорей бы уж, — вздохнула она, — вот будут у тебя свои дети, поймёшь…
— Для детей надо сперва отца хорошего найти, — сказала я. — Вы рассмотрите всё-таки вариант с опекой над ребёнком, раз уж теперь у нас есть своё жильё. Но это надо вам брать, мне-то, думаю, пока не доверят никого.
Это было последнее, что я могла для них сделать.
Дойдя до метро, я с досадой вспомнила, что забыла социальную карту; возвращаться не хотелось, так что я купила проездной на две поездки — до ЦКБ и потом на вокзал.