Ну вообще-то как таковое моё сложение мне нравится больше, хорошо бы только, внешне ничего не меняя, добиться нормальных сосудов и мышц…
Тут у меня заложило уши, и я привычно поняла, что сейчас, что называется, выпаду из реальности.
— На-ша-тырь…
— Нормально всё?
— Нет, — честно ответила я.
— Нет? — удивилась медсестра.
Матерь божья, а ведь некоторым такие тугодумы попадаются в роддоме!..
Да как вообще женщины рожают, тут же от одной иголочки подыхаешь?
Потерять сознание мне не дали; к тому же, как обычно, любезно отклонили кресло назад, чтобы крови было легче приливать к мозгу, и даже заварили и принесли лишний стаканчик сладкого чая.
— Сервис, — одобрила я ватным языком и жадно выхлебала весь стакан. — На чай, извините, не дам.
— Ой, да это ж вы! — обрадовалась вдруг медсестра. — Я вас помню. Давно не приходили!
Я попыталась придумать какой-то остроумный ответ, но голодный мозг объявил забастовку. А может, так на нём отразилась вчерашняя чрезмерная гипоксия? Я запаниковала: теперь подобрать новую шутку становилось уже делом принципа.
— У Вольтури просто работала, — промямлила я наконец, однако медсестра явно не была знакома с «Сумерками» и не оценила мою выстраданную остроту.
— Вы, может, не завтракали?
— Что я, слабоумная, что ли? — проворчала я. — Да меня без завтрака родители бы и из дома не выпустили.
Я иногда думала, что если, не дай бог, наступит ядерная зима или какое-то иное бедствие, то мама в первые же часы хаоса, озаботившись моим комфортом, ограбит продовольственный склад, а заодно ухитрится раздобыть где-нибудь столько ГСМ и спирта, что мы сможем обменивать их на еду чуть ли не всё время чрезвычайной ситуации. С батей, как с добытчиком, делиться, конечно, не предполагалось: это он должен был с нами делиться.
Минут десять мне не позволяли подняться, потом подхватили под руки и отволокли в так называемую комнату ожидания, где выдали под мой алчный хохот кровно заработанные деньги — компенсацию на питание, ибо вообще-то кроводача считалась безвозмездной. Во избежание непредвиденных обмороков на улице меня не отпускали ещё в течение получаса. Я, как обычно, ворчала вполголоса, что можно было бы потратить лишних пятнадцать секунд на аккуратное введение иглы и сэкономить на этом кучу времени и немного нашатыря.
— Я аккуратно вводила, — виновато возразила медсестра, которая меня вспомнила. — Вы, наверное, просто сверхчувствительный человек. Это медицинский термин.
— Да? — не поверила я и, недолго думая, забила понятие в поисковике. — Не исключено, спасибо за информацию… Извините тогда, я-то на вас думала!
— Да вы не ходите к нам больше.
— Посмотрим, — туманно пообещала я.
Уже в метро вены начали знакомо ныть — не очень сильно, но не особенно приятно. Пользуясь грохотом вагона в тоннеле, я немного поскулила от боли.
На Ярославском вокзале жалобно христарадничала какая-то женщина средних лет; я хмыкнула, слыша в её голосе профессиональные нотки. Вот тебе и «просящему у тебя — дай»; корми эту мафию.
— Спасибо вам за нищих в метро, за грязную серость Москвы, — промурлыкала я сквозь зубы, мрачно глядя, с какой готовностью прохожие подают этой женщине. — За то, что огромным базаром нас сделали вы…
Я порадовалась, что на пути не попалось попрошаек с детьми, потому что тогда пришлось бы вызвать полицию, и я могла опоздать на электричку, хоть и явилась с изрядным запасом по времени. Почему никому из «жалостливых» не приходит на ум, что дети на руках у этих товарищей спят не просто так?
— Нельзя дышать, и твердь кишит червями, и ни одна звезда не говорит, — завывающе цитировала я, гуляя по стеклянному лесу вокзала. — Но, видит бог, есть музыка над нами, дрожит вокзал от пенья Аонид…