Я рассматривала людей на вокзале, а потом и в электричке, и мне тошно было сознавать, что по факту я почти ничего не успела здесь сделать. Ну вот правда: кто-то на заводе работает, кто-то на комбайне — и от этих людей есть зримая польза, а от меня что? Я вспомнила, как на третьем курсе, отчаянно разочаровавшись в выбранной стезе, хотела уехать куда-нибудь в Волгоград или вообще на Дальний Восток и выучиться там на фрезеровщицу, чтобы чувствовать, что от моих действий, от моей работы есть наглядный осязаемый результат. Родители, конечно, смогли меня отговорить, уболтав доучиться последний курс; и уже летом я ощутила в себе достаточно сил, чтобы всё-таки продолжать начатое с расчётом на то, чтобы попытаться сделать мир лучше. Ну а потом меня кинуло на Покров… и за время, пока я снова была тут, опять ничего не успела. Да, вкалывала, как проклятая, да, закрыла сессию за чудовищно короткий срок — но это была инвестиция во вложение, которое сегодня станет неактуальным. Пойди я всё-таки ухаживать за лежачими больными, как собиралась сгоряча, и то мне сейчас не было бы так тошно, я бы чувствовала, что хоть кому-то от двадцати лет моей жизни стало хорошо. Конечно, родители были правы: конечно, я могла бы с моими талантами, умениями и образованием принести больше пользы, чем просто стоя у станка; но это были словно бы рассуждения о том, как могла бы в будущем вырасти купленная акция, а срок жизни счёта истекал сегодня и надо было продавать бумаги и закрывать сделку с какими-то копейками прибыли.
Мне всё время казалось, что я, напротив, тороплюсь жить, тороплюсь глотать информацию и впечатления, куда-то ездить, чему-то радоваться — и однако всё это было словно песок, уходящий между пальцев, и жутко было думать, что это уже никак не изменить и не исправить. Я действительно любила то, что делаю, но что было в этом хорошего и полезного для других людей? Чем они меня будут вспоминать: вышивками, стихами и рассказами? Курсовыми работами, написанными на заказ? «В пищу мышам оставляю мой докторский пыльный диплом»?
Сочинила бы хоть что-то стоящее, я ведь, наверное, могла… (Если вдруг на меня нападала хандра, рождённая сомнением в собственном литературном даре, я перечитывала статью «Потёмщики света не ищут» и говорила себе, что если уж Нобелевки по литературе дают людям, которые пишут таким языком, то у меня-то талант есть точно). А я так и не собралась, хоть и пыталась… мне хотелось, чтобы читателю было весело и радостно, чтобы он улыбался… а получалась какая-то безысходная беспросветная тоска, бесившая меня: ведь в мире и так достаточно горя, слёз и безнадёги. И потом, я нисколько не сомневалась, что даже если бы вынесла на обложку гриф: «Товарищи верующие, честное слово, не хочу никого оскорбить, просто не покупайте эту книгу», всё равно нашлись бы люди, чьи религиозные чувства она бы оскорбила. Как показывает отечественная судебная практика, книга или та же выставка может считаться оскорбляющей верующих, даже если они её в глаза не видели: приговор Юрию Самодурову и Андрею Ерофееву тому подтверждение. Но сейчас мне было тошно, что я из опасения кого-то оскорбить просто погубила этот бумажный цветок моего сердца, что он так и не расцвёл, оставшись в набросках и черновиках.
«Ведь если умирает человек, с ним умирает первый его снег, и первый поцелуй, и первый бой — всё это забирает он с собой… Да, остаются книги и мосты, машины и художников холсты… да, многому остаться суждено, но что-то ведь уходит всё равно…»
Боже, как же люди по собственной воле идут на самоубийство, ведь это же кошмар — осознавать, что ты сам заканчиваешь эту игру, сам подводишь счёт, вместо того чтобы дальше сбивать масло из молока, где барахтаешься!
А на Покрове: чего мне не хватило, ума или мужества, чтобы успеть развернуть ситуацию, чтобы из-за меня не погибло столько людей, которым точно так же, точно так же не хотелось умирать? Что бы мне сейчас ни говорили — я-то ведь чувствую, что обязана была попытаться, и кто знает — может быть, у меня получилось бы всё переломить!
— О господи, простите меня! — я уронила голову на руки и расплакалась, вспомнив тот ад, который творился в последний день в монастыре, пока я неизвестно почему не могла даже заставить себя крикнуть: может, хоть тогда бы всё пошло по-другому… да наверняка бы пошло, наверняка нашёлся бы кто-то неинертный или хоть тот, кто был в курсе моих способностей… — Я не могу это отменить, не могу всё переиграть… делаю вот, что предложили, но этого мало, потому что уже поздно…